Via Dolorosa

Миннеаполис, штат Миннесота.

      Я понял, как сильно заблуждался последние несколько недель. С момента, как мы с Бонтом вернулись из Чикаго в Дулут, я только и делал, что шел в неверном направлении. Оградил его от остального мира, закрывал глаза на несвойственную ему скрытность, игнорировал внутренний голос, нашёптывающий, что я не справляюсь и нужна помощь специалиста. Но было больно даже подумать, что Бонта придется к чему-то принуждать. Поэтому я просто находился рядом, рассчитывая, что в нужный момент сумею подхватить, помогу пережить кризис. Самонадеянный кретин.       Вчерашняя случайность — не сомневаюсь, что Бонт не собирался лишать себя жизни, только не он, — наглядно проиллюстрировала, как мало мне подвластно. Точнее, ничего. С самого начала нужно было просить помощи у Анабель, а самому заняться осуществлением своего плана. Пора стряхнуть с себя непозволительное оцепенение. Наматывать сопли на кулак бесполезно.       Встав с постели (уснуть так и не удалось), заталкиваю саднящую злость поглубже и звоню Анабель. Бонт звал ее во сне, и я готов пришибить себя за то, что сам не додумался сразу же сообщить ей. Моя теща — психотерапевт, пусть и детский, но она мать Бонта. Мне не по себе, что моя помощь осталась неэффективной, но если Белль способна помочь сдвинуть ситуацию с мертвой точки — я готов поступиться своей принципиальной позицией. То как она реагирует — стойко, без истерики и лишних расспросов, — достойно уважения. И облегчает мне жизнь.       — Мы будем у вас так быстро, как сможем добраться. Выезжаем немедленно.       Это «мы» неприятно царапает. Ма́рлон, в отличие от Анабель, меня терпеть не может. Они с Бонтом в ссоре с момента, как раскрылись наши с ним отношения. А уж когда мы официально поженились, тесть и вовсе перестал разговаривать с непокорным сыном. Признаться, мне неприятна мысль о присутствии Ма́рлона в нашем доме, но сейчас мои обиды не имеют значения. Главное — здоровье Бонта.       Последнее, что я делаю, прежде чем покинуть дом, прошу Анабель предупредить Бонта, что меня не будет несколько дней. Отправив сообщение, выезжаю в Миннеаполис. Туда добираться пару часов, погода благоволит, так что задержек быть не должно. К моменту, как я достигну места назначения, Марлон с Анабель уже будут с Бонтом. Я же трусливо не дожидаюсь его пробуждения, опасаясь, что растает решимость, и наспех организованный план полетит к чертям. А мне физически необходимо сбежать ненадолго, сделать хоть что-то, чтобы почувствовать себя не совсем бесполезным в этой кошмарной ситуации. Иначе я просто сорвусь, закричу, сломаю что-нибудь, и дай бог, чтобы это были не наши отношения, родной.       В пути меня ничего не задерживает, и вот я уже на Холмс-авеню, прошу у консьержа ключи от квартиры Вики. Сама хозяйка куда-то отлучилась, но я ничего не спрашиваю. Она даже в голосе не поменялась, когда прошлой ночью я попросил ее вычислить местоположение Винчесто по IP. Самое малое, чем могу отплатить ей — таким же отсутствием любопытства.       Не знаю, кто крышует Вики, но квартира у нее отличная. Просторная и модная, почти в сердце Аптауна. Такая явно не по карману юной девушке-айтишнику, которую после громкого скандала с бывшим работодателем не хочет нанимать ни одна приличная фирма. Разве что подруга промышляет хакерством, но тогда вряд ли бы она жила так открыто, в центре крупного города, надолго задерживаясь на одном месте. Что ж, это не твое дело, Люцифер. Ни род деятельности, ни ошибки прошлого не отменяют факта, что Вики — самый щедрый и отзывчивый человек, которого я знаю. Кроме Бонта, возможно.       Открываю дверь и в глаза сразу бросается жуткий бардак. Сброшенные с дивана подушки, живописно рассыпанный мусор вперемешку с бельем хозяйки квартиры явно не вписываются в интерьер гостиной-студии. Тихо ругнувшись, присаживаюсь, обшаривая взглядом пространство:       — Аби, Аби… Кис-кис-кис!       Аби он же Аббадон — имя стопроцентно описывает характер этого чудовища, живущего у Вики в очередной раз на передержке, — вальяжно спрыгивает с барной стойки, и перебирая длинными лапами, неспешно выходит в центр комнаты, навострив громадные уши-локаторы. Хитрая ориентальная морда, поблескивая зелёными глазищами, приветствует меня хриплым утробным мявом, не оставляющим сомнений в демоническом происхождении этого существа, что по недоразумению оказалось в теле черного кота.       — Кис-кис-кис! Тише, мальчик, ты же помнишь меня? Это я, Люцифер.       Чувствую себя последним идиотом, но если зверюга не вспомнит или просто решит, что я недостоин переступить порог его обители, ждать звонка Винчесто придется за дверью. Аби лениво приближается, дергая хвостом. Ловлю себя на том, что затаил дыхание.       — Хороший, хороший мальчик.       Осторожно, без резких движений протягиваю руку. Зеленоглазое исчадие Ада издаёт непонятный булькающий звук, похожий на клёкот, и мотнув треугольной мордой, утыкается лбом в подставленную ладонь. Даже не скрываю облегченного вздоха. Можно расслабиться в уютной обстановке.       Сбрасываю куртку, и проверив миски кота — полны до краев, — начинаю машинально прибирать бардак, устроенный Аби. Это помогает упорядочить мысли. У меня есть несколько часов чтобы отдохнуть перед встречей с Винчесто. То, что старый приятель по невероятной случайности сейчас в Миннеаполисе, значительно упростило мой план — я думал, придется ехать в ненавистный Чикаго. Винчесто, точно чуя подвох, был не особо рад моей просьбе встретиться, но говниться не стал, пообещав ближе к вечеру прислать локацию.       Он упрямый черт, но я не могу уехать в Дулут ни с чем. Для того, что я задумал, нужна его помощь. И я готов опуститься даже до шантажа, рискнув многолетней дружбой, чтобы добиться желаемого. Хотя, видит бог, мне этого совсем не хочется. Остаётся надеяться, что Вин поймет меня чисто по-человечески и полицейский долг уступит место простому сочувствию.       Покончив с уборкой, ложусь на диван, прикрывая глаза. Усталость от напряжения во всем теле заставляет каждую мышцу нервно звенеть. С момента принятия решения ощущаю себя сжатой пружиной — расслабиться нельзя и выстрелить рано. Нужно поберечь запал для убеждения Винчесто.       Мысли невольно обращаются к Бонту: как он проснулся без меня, каким растерянным себя чувствовал до приезда родителей. Надеюсь, они смогли его успокоить. Жгучее желание позвонить, хоть на миг услышать его голос, пронзает все мое существо. Усилием воли запрещаю себе. Нельзя. Ещё не время. Я рассыплюсь прахом, если пойму, что он сейчас расстроен. И тогда весь план коту под хвост. На тоску по Бонту наслаивается царапающая обида от того, что он не доверился мне. Тоже откладываю ее до поры.       Но уснуть все равно не удается: мысли цепляются одна за другую, сплетаясь клубком, тяжело ворочаются в голове, вызывая новые неприятные образы. Внезапно мне на грудь приземляется длиннолапое тело. Аббадон нагло, по-хозяйски вытягивается, вылизываясь как ни в чем ни бывало. Видимо, я занял его место. Попытка аккуратно переложить кота, чтобы самому встать, не увенчивается успехом: творение преисподней шипит и лупит меня лапой, впрочем, не выпуская когтей.       Приходится смириться. Ориентал, довольный, что слабый человечишка покорился, начинает громко урчать, потираясь упрямой башкой о мой подбородок. Приятная вибрация щекочет грудь, расслабляя. Сам не замечаю, как проваливаюсь в сон.       …Резкий звон оповещения вырывает меня из царства Морфея так стремительно, что я сразу сажусь, а пригревшийся кот с возмущенным воплем скрывается в недрах кухни.       «Сегодня. Под мостом Хеннепин, со стороны Миннеаполиса. 22.00».       Смотрю на часы — 21.24. до Николлет отсюда езды максимум минут пятнадцать. Есть время умыться и в бой.

***

      Прибываю на место чуть раньше оговоренного времени. Огни острова мягко отражаются в темных водах Миссисипи. В воздухе разливается почти летнее тепло и умиротворение.       Закуриваю — что-то в последнее время я стал часто обращаться к своей забытой привычке, — глубоко затягиваясь, чтобы дымом заволокло не только легкие, но и мозг. Поворачиваюсь в сторону города. На мгновение кажется, что я приехал в отпуск и сейчас курю между дружескими посиделками в баре. Миннеаполис завораживает своим слегка ленивым ритмом — он кажется бешеным по сравнению с сонным существованием Дулута, но после муравейника вроде Чикаго, этот город — просто семейный рай. Почему мы не устроились с Бонтом здесь? Ведь тогда можно было совместить его работу и мое стремление к обособленной жизни. Дом на острове Николлет стоил бы не намного дороже нашего особняка на озере Superior. Да и климат здесь приятнее. Хотя, вряд ли бы Бонт ужился в одном городе с отцом. Мир юриспруденции поразительно узок. И все же сейчас я готов поддержать Марлона в его стремлении поселить Бонта поближе.       Когда-то именно Винчесто открыл мне Миннеаполис, помогая устроиться в городе после чикагского приюта. Начать жизнь с чистого листа, с новым именем. Единственным его условием было не возвращаться к прошлому. И вот теперь, спустя почти двадцать лет, я собираюсь его нарушить.       Сильное предплечье обхватывает мою шею сзади за секунду до того, как я осознаю, что уже не один.       — Попался, придурок.       Голос хладнокровный, жёсткий. Оправданий он не примет, да я и сам понимаю, что непростительно расслабился. Хватка слегка усиливается, словно Винчесто собирается преподать мне урок. Решаю воспользоваться его чувством собственного превосходства, слегка бодаю затылком в подбородок, и ужом выскальзываю из «приятельского» захвата, заламывая руку ему за спину.       — Кто ещё здесь придурок, адмирон.       Бывший наставник морщится в ответ на это прозвище, ловко высвобождаясь из моей хватки. Потирает кисть, а в глазах — насмешливое одобрение. До этого момента я не осознавал, как рад видеть старого чёрта. Хотя внешне Вин почти не изменился за пять лет, что мы не виделись. Разве что виски густо засеребрились сединой и складка в уголке рта стала жёстче. И все же для почти пятидесяти он выглядит поразительно молодо. Душу что ли продал нечистому.       — Силы не утратил. Но внимательность и реакцию нужно тренировать. Где твоя чуйка, Лука?       Забытое имя — такое теперь чужое, — отрезвляет меня окончательно, напоминая о цели встречи. Затоптав окурок, достаю новую сигарету и без предисловий выкладываю Винчесто произошедшее с Бонтом, а затем и мой план. Старый приятель слушает не перебивая и никак не выдавая своих чувств. Когда я замолкаю выдает короткое:       — Ты ёбу дался.       Без малейшего осуждения, сухая констатация. Внутренне я с облегчением вздыхаю — хотел бы послать, сделал бы это сразу.       — Не спорю, Вин. Но речь не о моем психологическом состоянии, а о безопасности моей семьи.       Особо подчеркиваю последнее слово, зная, что для Вина оно не простой звук. Но сейчас это не оказывает должного эффекта. «Адмирон», едко усмехнувшись, презрительно цедит:       — И как ты собираешься ее обеспечить, идиот, залезая с головой в осиное гнездо? Внедриться в окружение Азояна под видом члена банды Кроули — ты либо реально спятил, либо просрал все мои уроки. Ты хоть соображаешь, что к такому профессиональные полицейские готовятся не один месяц и все равно есть риск, что их раскроют, а что там собрался делать ты? Заговорить их до смерти от скуки лекциями о бубонной чуме?       Холодное упрямство владеет мной. Насрать на его попытки вывести меня из себя колкими замечаниями. Приподняв бровь, не могу удержаться от язвительного тона:       — А ты не думал, адмирон, что их раскрывают именно потому, что они полицейские? Я же чистый лист. Мое имя ничего им не скажет. Помоги создать новую личность с «цепляющей» биографией. Дальше я сам.       Винчесто смотрит на меня как на идиота. Плевать. Я не отступлюсь.       — Ты упускаешь одну деталь, Лука. Твоё выдуманное имя им ничего не скажет. Тогда как настоящее сразу же подпишет тебе смертный приговор. И потом, ты профессор истории, а не Бэтмен.       — Зная твой профессионализм, уверен, ты хорошо похоронил Луку Манчини, и ищейки Азояна не докопаются до моего прошлого. В остальном… Я хорошо помню твои уроки.       — Это было пятнадцать лет назад, и я совсем недавно видел, куда скатилась твоя реакция.       Его спокойный тон начинает нервировать. Непоколебимость Винчесто заставляет вспомнить, что мой план полон прорех и белых пятен, но у меня нет ни времени, ни терпения разрабатывать стратегию месяцами! Мне нужно добраться до Мамона и придушить его собственными руками! В идеале, ещё и остаться живым. Как именно — предпочитаю подумать на месте. В любом случае, что пока этот хач дышит, Бонту не будет покоя в Чикаго. Что скажу Бонту — тоже подумаю потом.       Видимо, приняв мое молчание за признание поражения, Винчесто отступает в темноту, собираясь уйти откуда появился. Сжав кулаки, настырно бросаю ему в спину:       — Не поможешь ты, помогут другие. Бывшие партнёры отца.       Все же Винчесто оказывается прав — херовая у меня реакция. Не успеваю понять, что происходит, только чувствую резкую боль и уже лечу на землю. Вин, мгновенно оказавшись сверху, вдавливает меня мордой в острые камешки, рассыпанные по берегу. Несколько секунд тупо захлебываюсь хлынувшей из носа кровью и даже не думаю сопротивляться, пока Винчесто зло шипит мне в ухо.       — Решил поставить под угрозу работу десятков людей, сученыш? На себя плевать? А ты подумал, что ждёт ребят из моего подразделения, которые работают под прикрытием у Азояна и Кроули? А мой многолетний труд по заметанию следов твоей прошлой биографии?! Я работы могу лишиться! Считаешь, прекрасная задница твоей принцессы стоит таких жертв?       Имя Бонта поднимает бурю внутри. Никто не смеет говорить о нем в таком тоне! Резким коротким ударом головы дезориентирую Винчесто, меняя расстановку сил, заваливаю его на землю. Но противный черт, хоть и на полтора десятка лет меня старше, все еще неимоверно силен и ловок, и мы постоянно меняемся, катаясь по каменистой почве и осыпая друг друга ругательствами и ударами. В конце концов он берет верх: тащит к реке, окуная лицом в воду. Мне остаётся только барахтаться, стараясь урвать глоток воздуха. В какой момент приходит мысль, что Вин реально решил меня утопить и дело с концом. Но вот он отпускает, тяжело дыша, опускается на камни. Я, отхаркавшись, усаживаюсь неподалёку. Лёгкие горят, голова гудит, холодная вода стекает за шиворот, заставляя зябко поежиться, но я по-прежнему полон решимости. И уже плевать, что скажет или сделает Винчесто.       — Ты же… все равно… не отступишь?       С трудом переводя дух, выдавливает бывший наставник. Приятно понимать, что схватка потрепала и его. Насладившись парой почти безболезненных глотков кислорода, сиплю в ответ:       — Лучше… убей… прямо здесь… Или помоги, если не хочешь, чтобы я наломал дров. Адмирон смотрит непримиримо, и на крайней грани отчаяния я молю, как приговоренный к смерти:       — Это выжигает меня изнутри, понимаешь? Я не могу иначе. Просто не знаю как жить в мире, где существует Мамон. Как ложиться спать и вставать по утрам, как целовать Бонта и смотреть ему в глаза зная, что даже не попытался отомстить? Пожалуйста, Вин, прошу тебя! Мне больше не к кому обратиться.       Меня колотит нервный озноб, пальцы рефлекторно цепляются за каменистый берег, сдирая кожу в кровь. Зависимость от чужой воли убивает, но Винчесто действительно мой единственный шанс! Если нужно — на брюхе проползу, обувь ему буду целовать, чтобы помог, чтобы только снова смотреть тебе в глаза, Бонт!       Вин криво усмехается, и я вижу что он практически сдался.       — Как был отбитым, так и остался. Ты хоть осознаешь, на что подписываешься, дубина?       Я что-то невнятно мычу пересохшим горлом, понимая только, что он согласен. Адмирон качает головой.       — Учти, я ничего не обещаю. Твоя... прихоть не будет стоить моим ребятам жизни и карьеры. Но есть у меня одна лазейка. Впрочем, чем меньше знаешь, тем тебе же лучше.       Мы сходимся на том, что Винчесто придумает, как воплотить задуманное без ущерба для операции его отдела и моего непосредственного участия. Идеальное решение — стравить двух акул. Так и знал, что Вину нужен только Кроули, а Мамон — мостик, чтобы до него добраться. Что ж, я готов подождать, пока ребята из отдела по борьбе с наркотиками получат свое, если в конце этот хачина отправится в ад.       Напоследок прошу Винчесто:       — Я хочу знать как.       Он смотрит удивлённо, но лишь согласно кивает. Темнота поглощает его силуэт, а я отправляюсь домой к Вики, уповая, что она либо еще не вернулась, либо уже спит.

***

      Надеждам не суждено сбыться — Уокер, по видимому, только зашла, и бодрствует. При виде моей разбитой морды, подруга не теряет самообладания и, достав аптечку, методично обрабатывает ссадины и царапины, промакивает сбитые костяшки.       — Сходи в душ, Люц. От тебя несёт сигаретами, агрессией и… потным мужланом. Ты заставляешь Аби нервничать. Смой с себя это, а потом поужинаем.       Вот и все. Ни единого вопроса, ни косого любопытного взгляда. Четко и по делу. Потрясающая женщина. Не будь Бонта, я бы на ней женился. Не споря, отправляюсь в ванную. Аббадон провожает меня недоверчивым взглядом, коротко ударяя по штанине, когда прохожу мимо. Но Вики хлопает дверцей холодильника и котяра, забыв обо мне, несётся к ней.       Проведя в душе с полчаса — меня так разморило, что боялся уснуть прямо там, — выхожу, закутавшись в огромный махровый халат. Не знаю откуда эта вещь у миниатюрной Уокер, но когда я здесь появляюсь, он всегда чистый.       Девушка уже расставила на небольшом столике коробочки с тайской едой из доставки Amazing Thailand, и с аппетитом уминает, забравшись с ногами на диван. Вики успела переодеться, и в спортивном костюме и с хвостиком выглядит по домашнему мило. Вяло опускаюсь рядом, беру коробку с остро пахнущим содержимым, только сейчас осознавая, что не ел с самого утра. Рядом сию же минуту оказывается Аби, прыгая на спинку дивана с моей стороны.       У меня нет сил бороться с наглым котярой. Поэтому, подхватив палочками немного еды, даю ему понюхать. Капризная зверюга, негодующе дернув хвостом, ожидаемо воротит нос. Выбросив обнюханный кусок, принимаюсь за свою порцию. Желудок возмущенно урчит, а глаза слипаются. Хоть бы не уснуть во время еды.       — Аби тебя любит.       Спокойное замечание Вики едва не заставляет меня выплюнуть лапшу, что сейчас находится во рту. С упреком воззрившись на подругу, тянусь к банке пива.       — Ага, как людоед кусок свежего мяса.       Вики заливисто смеется, прикрыв рот ладошкой.       — Нет, серьезно. Если меня он снисходительно терпит, потому что я его кормлю, то тебя действительно рад видеть.       Невольно кошусь на ориентала, который, видимо решил, что мое плечо — нечто вроде его подушки, и устроился там тощей жопой, свесив хвост, который периодически лезет мне в рот. Кажется, мы оба неправы — я интересую Аббадона исключительно в качестве необычной мебели.       — Почему он снова у тебя? — спрашиваю, хлебнув пива.       Вики закатывает глаза.       — Энджи так хочет его наконец пристроить, что готова подсунуть в любую семью. Но Аби нужна особенная. Как у вас с Бонтом, например.       Пока вспоминаю, что Энджи — сумасшедшая кошатница и по совместительству единственная подруга Вики, — пропускаю последнюю фразу. Пару раз тупо моргаю, недоумевая, чего это Уокер так загадочно щурится.       — Что? Нет! — одна мысль, что это будет жить в нашем с Бонтом доме, приводит меня в ужас. Правда, Бонт давно хочет кота, но я всегда представлял милого белоснежного пушистика, а не потомка Сталина во плоти.       — Почему? — Вики отправляет в рот несколько кусочков рыбы, выгибая бровь. В карих глазах пляшут хитрые смешинки.       — Да хотя бы потому, что у нас Коржик!       Подруга сыто потягивается, отставив еду, подсаживается ближе.       — О, с этим проблем нет. Аби снисходительно игнорирует других животных. Единственное, чего он не терпит — равнодушия и дефицита внимания.       — Это две вещи, — ворчу я, вспоминая, сколько раз за три месяца Вики с Энджи пытались пристроить своенравную животину. Кажется, шесть.       — Ладно, уговорил. — Вики зевая, кладет голову мне на плечо. — Две вещи. Аби не терпит две вещи. И ты, как любой нормальный человек, должен быть с ним солидарен — если в ответ на любовь получать равнодушие и игнор, зачем такие отношения.       Почему-то мне кажется, что Вики говорит не о коте. Но я, как обычно, не расспрашиваю. С тех пор, как Бонт выиграл ее дело с домогательствами на рабочем месте, девушка закрылась и предпочитает не распространяться о личной жизни. Что ж, могу понять.       Аббадон, словно осознавая, что речь о нем, сползает с моего плеча на колени, и, задрав морду, хрипло мяучит. Осторожно глажу котяру между огромных ушей и он неожиданно ласково бодает мою ладонь.       — Вот видишь. Он милашка.       Вики включает телевизор, уютно устраиваясь у меня под боком, прикрывает глаза.       — Давай вот так полчасика посидим, а?       Жалобный тон заставляет сердце умилительно сжаться. Целую ее в макушку, продолжая поглаживать расплывшегося по мне длинной кляксой кота.       — Почему ты не оставишь его себе?       Не поднимая век, девушка пожимает плечами.       — Я в любой момент могу оказаться далеко отсюда, Люц. К тому же, посмотри вокруг — я сама за собой проследить не в состоянии. Иногда неделями не убираюсь.       Веки становятся свинцовыми, разглядывать обстановку нет сил, поэтому верю Вики на слово.       — Я поживу у тебя несколько дней?       Спрашиваю спустя какое-то время.       — Если будешь сам себя кормить, мыть посуду и приглядывать за Аби.       Ощущая, что заключил сделку с дьяволом, согласно хмыкаю ей в висок. Тело охватывает бессильная истома. Шевелиться совсем не хочется, но, вопреки предстоящим событиям, в этот момент я чувствую умиротворение и благодарность Вики за простой теплый вечер. Под монотонный бубнеж телека и сопение подруги я отключаюсь.

***

      Я провожу в квартире Уокер неделю. Моя рутина состоит из готовки — иначе бы Вики, с головой погрузившись в работу, умерла от голода рядом с полным холодильником, — выгулов кота на набережной озера Калхун и ожидания. Последнее, в отличие от двух первых, дается с огромным трудом. Никогда еще я не чувствовал себя таким бесполезным. Но Винчесто на следующий день после встречи прислал курьером одноразовый телефон и сказал не высовываться. Я понимаю целесообразность послушания, но у меня заканчиваются отговорки для Бонта. Атмосфера между нами напряжённая. На обещания все рассказать после возвращения он реагирует с прохладцей — злится. А я нервничаю, потому что нужно изворачиваться и утаивать от него правду. И боюсь, что как раз правды он не вынесет. Не захочет иметь ничего общего с человеком, которого на протяжении шести лет совместной жизни считал иным. Но теперь не рассказать я не могу. Бонт заслуживает откровенности.       Он и не предполагает, что под личиной известного ему профессора Люцифера скрывается сын убитого двадцать лет назад чикагского прокурора Сата Манчини. Он был идеальным юристом: с бульдожьей хваткой, тончайшей чуйкой и железными принципами. Все это автоматически исключало в Сата хорошего семьянина и отца. Правда была ему превыше всего, превыше даже безопасности семьи. Нет, отец не был жесток. Он был преступно честен и прямолинеен. Это его и погубило.       Помню день, когда узнал о его смерти: мне было пятнадцать, я находился в лагере скаутов. Однажды вместо навещающей меня матери, увидел незнакомого мужчину с цепким, каким-то волчьим взглядом. Мимолётной вспышки в черных глазах было достаточно, чтобы я понял, что случилось непоправимое. Нужно отдать должное Винчесто: он не просто сообщил мне о гибели родителей — мать тоже была в той сгоревшей машине, — но и проявил живое участие в моей судьбе. Не исключалось, что Азоян — не Мамон, ещё его отец, — попытается добраться и до меня, уничтожив остатки прокурорской семьи другим в назидание. И так как я, по сути, не проходил по программе защиты свидетелей, Вин поступил по своему. Из скаутского лагеря меня забрали в закрытый военный лицей, где провел следующие пять лет. В отчий дом я больше никогда не возвращался.       В военном лицее научился многому, в частности, прятать истинные эмоции, защищаться, притворяться другим человеком, — не знаю как, но адмирон сделал мне новые документы и в стены лицея я уже вошёл под именем Люцифера. Какое-то время я искренне считал, что мне путь в армию или копы. Винчесто стал моим наставником — безжалостным, но справедливым. А потом что-то пошло не так. Я ощутил, что хочу перестать быть Лукой Манчини по-настоящему, не только в документах. Жажду разорвать узы прошлого, полностью отделившись от всего, что связывает меня с фамилией погибшего прокурора и Чикаго в целом.       И я взбунтовался. Лучший ученик лицея начал намерено поддаваться на экзаменах по рукопашному бою, показывать низкие результаты в стрельбе, приводя в недоумение наставников и зля Винчесто. Но адмирон был не дурак. Однажды он молча зашвырнул в машину мои нехитрые пожитки и увез меня в Миннеаполис.       Там Вин нашел мне работу — в частном закрытом баре, — информируя, что у меня ровно год, чтобы осознать, куда двигать свою задницу дальше, а потом он умывает руки. То ли сказалась военная дисциплина, то ли я действительно так хотел стать кем-то большим, чем бесправный беглец без роду и племени, но шанс не просрал. Работая по шестьдесят часов в неделю, учился как проклятый, готовясь к экзаменам. И с первого раза поступил в университет.       Когда я встретил Бонта, Люцифер стал полностью другим человеком. Год за годом выстраивая репутацию, безупречно соответствовал созданной Винчесто биографии. Повезло, что врать о себе особо не пришлось: и гибель отца, и военный лицей, вполне вписывались в образ профессора с татуировками. И все же мужчины, которого Бонт полюбил, не существует. Этот образ осыпался, как лущеная штукатурка, стоило только новому Азояну снова посягнуть на самое дорогое. Но как же хотелось надеяться, что у меня в конце концов получится стать тем, кого Бонт заслуживает. Искренне верил все эти годы, что Лука Манчини похоронен навек, и стоит всего лишь всегда поступать правильно, и прошлое не восстанет из могилы. Разве мог я предположить, что правильным мне покажется заказное убийство?       В глубине души понимаю, что лукавлю: убийство, даже такого подонка как Мамон, нельзя морально оправдать. Долбаный гуманизм, уравнивающий хороших людей и отбросов вроде этого хача всего лишь по биологическому признаку! Что ж, я готов признать, что стал преступником. Это только моя ответственность и я готов ее нести, даже если Бонт не захочет иметь со мной никаких дел.       В кармане вибрирует телефон, привлекая внимание. Не сразу понимаю, что звонит не мой, а тот, что прислал Винчесто. Меня пробивает холодный пот: неужели свершилось? Украдкой оглядываюсь: будний день, на набережной малолюдно — парочка кидает фрисби неподалеку, еще несколько людей прогуливается с собаками. Услышать точно не должны. Не выпуская из поля зрения копошащегося в траве Аббадона, отвечаю на звонок.       — Ты один?       Знакомый голос обходится без приветствий. Сначала киваю, потом, спохватившись, выдавливаю:       — Относительно.       — Я отправил тебе видео: оно исчезнет из мессенджера через пять минут. Посмотри, быстро.       Винчесто сбрасывает звонок, а я лихорадочно распутываю наушники дрожащими руками. Трудно сказать, это мандраж от возбуждения или страха. Наконец, вставив штекер в разъем, открываю единственное сообщение.       Несколько мгновений тупо стою, выжидая, пока взбесившийся пульс вернется в норму. Перед глазами плывут черные круги, под языком разливается противная горечь. Ты сам этого хотел, Люц. Пути назад нет. В памяти всплывает лицо Бонта в больнице: восковая кожа, поверхностное дыхание, заплывшие от гематом глаза. Я все сделал как надо. Просто потому, что иначе не мог.       Запускаю видео, точнее, новостной ролик. Визгливый, как бензопила голос репортёрши вещает:

Арестованный на днях известный крупный бизнесмен Мамон Азоян, подозреваемый в мафиозных связях, сегодня был убит на пути в зал суда предварительного заседания. Суд должен был решить вопрос о выходе Азояна под залог. По предварительным данным, на кортеж напали неизвестные, расстреляв арестованного вместе с конвоем. Подробности уточняются.

      Видео схлопывается, а на экране снова высвечивается засекреченный номер.       — Видел?       — Да, но я не понимаю...       — Чего тебе понимать то надо? Одна акула раньше времени сожрала другую, запоров мне половину дела. Теперь до Кроули ещё долго не добраться. Придется начинать с начала. Или ты реально думал, что я ввяжусь в твою доморощенную вендетту и подставлю своих ребят под криминал, Люц? Я и не думал потакать твоими больным фантазиям. Кто ж знал, что они воплотятся сами собой, да ещё так скоро. Ты запросы в космос не посылал, профессор?       Насмешливый голос возвращает меня на землю. Действительно, так по-идиотски было рассуждать об этом всерьез. На мгновение меня накрывает невероятным облегчением — друг и провидение спасли мою задницу от поступка, о котором я жалел бы всю жизнь. Но уже через секунду запоздалые угрызения совести пускают ростки сомнения в душе:       — Вин, ты уверен, что это Кроули?       Мне так хочется ему верить, всей душой. Пожалуйста, если врешь, соври правдоподобно! Но голос адмирона не оставляет сомнений. Высокомерный ледяной тон расставляет все на свои места:       — Дерзишь, щенок. Когда это я распространял недостоверную информацию? Это моя работа — быть уверенным. Не хами мне тут, мальчишка. Я и так по старой дружбе наболтал тебе больше положенного.       Начинаю непроизвольно улыбаться, чувствуя, как влага подступает к глазам.       — Спасибо. Спасибо!       — От телефона избавься и отправляйся к своей принцессе, немедленно. И только попробуй ещё когда-нибудь обратиться ко мне с подобной хуйней. Я сам засажу за решетку профессора Люцифера, если потребуется, но Лука Манчини не воскреснет.       Возвращаю телефон в карман, провожу рукой по лицу, чтобы снять нервное напряжение. Посадив кота на плечо — Аби привычно там устраивается, — иду к воде. Сохраняя максимально естественный вид, лениво оглядываюсь. Дожидаюсь, пока мимо промчатся бегуны, неспешно наклоняюсь, якобы за камнем. Обернувшись к воде, прицельно бросаю одноразовый телефон, изображая искреннюю досаду, когда «камень» сразу тонет. Сделав еще пару «попыток» для достоверности, удаляюсь, унося приурчавшегося на плече кота.

***

      Пробка на выезде из Миннеаполиса колоссальная. За окном льёт дождь, а я тупо пялюсь перед собой, загипнотизированный механическими помахиваниями «дворников». Руки нервно сжимают руль, а в горле раскрывается огненный цветок запоздалого стыда, душа и обжигая. Внутренняя пустота медленно, капля по капле, заполняется ужасом осознания, что я едва не совершил. Так хотел снять с себя тяжесть необоснованного чувства вины, унять боль, что едва не запятнал совесть настоящим преступлением. Под влиянием мимолетной вспышки чуть не разрушил жизнь, которую выстраивал последние пятнадцать лет. Что стало бы с Бонтом, представь он хоть на миг, что его любимый человек, пусть косвенно, но причастен к убийству?       Тонна сдерживаемых последние дни чувств обрушивается на меня, ослепляя, проворачивая раскалённый коловорот в груди. Утратив всякий контроль, ору и луплю по рулю, так, что кулаки прошивает тупой болью. Спящий на заднем сидении Аби вскакивает, вскарабкиваясь мне на плечо. Котяра хрипло жалобно мяучит, потираясь лбом о мою щеку. Ну вот, напугал животное. Надо взять себя в руки.       Истерика приносит странно приятное опустошение. Медленные тяжелые слезы ползут по щекам, но руки уже не дрожат, а в груди больше не жжет.       Меня вдруг накрывает почти невыносимым облегчением. Перед глазами вспышками мелькают кадры нашей с тобой жизни: твое смеющееся лицо, искрящийся любовью доверчивый взгляд. Как играешь с Коржиком или сонно ворчишь, когда пёс лезет с утра целоваться. И это я хотел променять на пепел мести? Хватит. Я ещё поборюсь за наше счастье. Только позволь мне, родной. Выслушай меня, Бонт, и я докажу, что как бы не звался, всё ещё достоин твоей любви.