Банально

      Лера устало растёрла виски, тупо уставившись в стоящую на столе кружку американо. От него поднимался едва заметный белесый пар, а на дне полупрозрачной жижи плавали крупинки перемолотых зёрен. Сидящие рядом Марк и Ками также молчали. Только если Шорохова чувствовала себя подавленной и в определённом смысле угнетённой, то эти двое молчали после их разговора мрачно. И только одна Даша, неловко теребя край тёплой кофты, оглядывала друзей, открывая рот, словно собиралась что-то сказать, и тут же закрывала, неуверенно отводя взгляд в сторону. — Может устроить ей тёмную? — невесело усмехнулась Камилла. Блондинка дёрнулась. — Не вздумай. — Почему? — брюнетка вопросительно вздёрнула бровь, но почти тут же махнула рукой. — Ай, да пошла она. Буду я ещё свои силы на неё тратить. Лера промолчала, искоса глянув на Дашу. Русая от фразы одноклассницы чуть повеселела, немного улыбнувшись, но почти тут же попыталась скрыть эту улыбку за покашливанием и заказанной чашкой чая. «Что у Даши за странная реакция на немку? Вечно улыбается, как будто та ей близкая подружка!» Шорохова поморщилась от собственных мыслей и, взяв чашку с остывшим кофе, за один глоток выпила всё до дна. — Ну смотрите, — её скривило от горечи на языке, — шансов исправить оценки обычным способом у нас примерно… ноль? До каникул осталось полторы недели. Мои родители отказались подходить к директору и решать этот вопрос через него. — Мои тоже, — Марк мрачно помешал свой жутко засахаренный кофе, постучав ложечкой о край чашки, — ти уже взрослий, решай свои праблеми сам, — он передразнил, скривившись и закатив глаза. Несмотря на гнетущую ситуацию, ребята не удержались от смешков. — Театральный по тебе плачет, Фенев, — хмыкнула Камилла, — так, у нас есть варианта два. Нет, даже три. Вариант один. Заваливаемся все втроем к директору и требуем решить этот вопрос. Вариант два. Оставляем ей письмо с вариантами выбора: либо она нам ставит пятёрки… — девушка хохотнула, заметив скептические взгляды друзей, — ну ладно, хотя бы четвёрки… ну да блин, тройки, не смотрите на меня так! Ставить, если что, нужно планку выше, чтоб получить желаемое. Либо мы делаем так, что ей в школе больше не продержаться. У нас остались старые методы, вроде спрятанной на стуле кнопки, либо ведра с помоями, «случайно» пролитые с окна, пока мы убираемся, либо кто-то нечаянно толкнёт её на лестнице… — спокойно, не дрогнув ни единым мускулом лица, перечисляла варианты Ками. — И третий вариант… третий… блин, что было третье? Блять, я забыла. Не могу вспомнить, что я хотела ещё… — девушка зарылась руками в волосы, сосредоточенно нахмурившись. — Ну, второй вариант кажется немного… ту мач, нет? — неуверенно отозвался Марк, крутя чашку в ладонях. — Нормально, — Камилла раздражённо отмахнулась, — так, не мешай, я пытаюсь вспомнить… Лера с Дашей молча переглянулись. Мирова выглядела бледней мела, а Шорохова тупо смотрела на окружавшее её пространство, как на кино, не до конца осознавая, что происходит. Ей было как будто бы параллельно на то, что произойдёт. Добьются ли они своего через директора, или угрозами. Поставит ли Анна Владимировна им тройку в четверти или оставит на второй год. Такое тотальное безразличие, и только под его толстыми слоями крылся сладко жмурящийся от питающей его ситуации страх. Страх остаться без телефона, страх не получить того, что она хочет, на день рождения, страх остаться на новый год дома, а не поехать в Тайланд с родителями, страх снова стоять, как позавчера, как в двенадцать, как в десять, как в пять лет, маленькой сжавшейся девочкой, сжимающей в руках подушку и рыдающей в голос от кричащей матери и достающего ремень отца. Её словно ударило током, и девушка вздрогнула, выныривая из своих воспоминаний. Нет, нет, ни в коем случае. Не вспоминать, не чувствовать, не думать об этом. Пусть страх остаётся по-прежнему теплиться за слоями безразличия. — Есть ещё вариант, — голос Даши прервал раздражённый бубнёж Камиллы и заставил вздрогнуть Леру, — гораздо проще. Подойти вам втроём к Анне Владимировне и спросить… — Нет! — Ками хлопнула рукой по столу, не давая девушке продолжить, — я с ней просто так мириться не стану! — Да нет же… — Даже не собираюсь слушать! Если хочешь, рассказывай свои дебильные идеи ещё кому, но не мне! — Но Ка… — Даша, завали ебало! На глазах русой снова начали скапливаться капельки слёз, и Марк укоризненно цокнул языком. — Камилла, — его голос стал ниже и угрожающей, — за языком следи. Брюнетка ощетинилась. — А тебе тоже не помешало бы… — Так, — Лера прикрыла глаза, слыша, как эти двое продолжают собачиться, — так, я сказала, заткнулись! Под хлопок рукой по столу воцарилась тишина. Причём не только за их столиком, но и во всей кофейне. — Извините, — буркнула под удивлённый взгляд баристы Шорохова, — занимайтесь своими делами. Блондинка втянула носом воздух, в котором смешался сладкий аромат милкшейка, мужского парфюма, свежемолотого кофе, грядущей ссоры и Дашиных слёз. — Ками, пожалуйста, общайся в таком тоне со своими друзьями с танцев, но не с нами, — взгляд Леры стал непривычно жёстким, колким, — мы тебе тут не ребята с улицы, чтоб нас матами крыть. Тем более Дашу. — Вот именно! — поддержал Фенев. Блондинка рыкнула. — Ты тоже заткнись! А то устраивайте вечно между собой чёрти что! Если так хотите, лучше переспите друг с другом, чем выносите всем окружающим мозг вашими недоотношениями! — У нас нет отношений! — хором возмутились Камилла и Марк, но Шорохова их даже не слушала. — Мне похер. Даша, говори свой вариант. Даша молчала, опустив голову вниз. — Даша. Её плечи едва заметно дрожали, а волосы были сдвинуты так, чтобы не было возможности разглядеть лица. Непривычно распущенные. И когда только успела? В свете ламп сверкнула упавшая ей на колени слеза. Лера тяжело вздохнула, вылезая из-за стола и подсаживаясь к подруге, обнимая её за плечи и притягивая к себе. — Всё, хватит реветь. Камилла не со зла такое… сказанула, — блондинка раздражённо глянула поверх головы плачущей девушки на угрюмо молчащую Ками. — Что у тебя был за вариант? Мирова задрожала, как тоненький осиновый лист. Потом шумно выдохнула и, хлюпая носом, подняла голову, тем не менее, пряча зарёванное лицо за волосами. — Вы можете… можете подойти к Анне Владимировне… и с ней поговорить. Без директора. Без угроз. Просто… просто спросить… что вы можете сделать для нормальной оценки… это, — она шмыгнула носом, — вам будет стоить гораздо… гораздо меньше, чем всё остальное. ***       Девушка вновь зашлась глухим тяжёлым кашлем. Тёма покосился на неё, бодро доедая свою кашу на молоке. — Ты уверена, что тебе стоит сегодня идти в школу? — понизив голос, чтобы не слышал отец, поинтересовался брат. Лера, перебарывая мучавшую её последние два дня головную боль, уничижительно глянула исподлобья на мелкого, борясь с желанием стукнуть его, и желательно посильней. — Если тебе ещё не отшибло память, — просипела старшая, — я была не против и продлить справку. — А, ну да, — Тёма ехидно осклабился, мигом потеряв всё притворное сочувствие, — тебе же ещё дво-о-ойку по немецкому исправлять… Лера с ненавистью глянула на него, зашедшегося смехом, и схватила ложку, запустив им в брата. Бум по лбу и охреневшие глаза, в которых очень быстро начали скапливаться слёзы, подействовали на Шорохову как успокоительное, и она растянула губы в сладкой улыбочке. — Я… я… — Только вздумай чего сказать маме. И она тут же, — её голос сорвался, и девушка, откашлявшись, осклабилась ещё больше, — узнает про твои похождения вечерние по дворам с пивком. — Да ты… ты… — Тёма заводился, и в глазах уже стояли достаточно крупные слёзы, а Лера только засмеялась в ответ на это. — Я тебя тоже люблю, му-а, — послала воздушный поцелуй, ухмыльнулась и, оставив кружку с недопитым кофе, выскочила из-за стола, напоследок заходясь в новом приступе кашля. Болезнь, +38,7, ломота в теле и жаропонижающие уколы в два часа ночи застигли внезапно. Лере не претило болеть и помирать дома под одеялом, потому что пекущаяся обо всём, включая здоровье деток, мамочка, не могла не начать искать лучших врачей, которые бы скорей замучили лечебными процедурами, чем оставили бы девушку в покое и дали бы спокойно помирать… ой, точнее, выздоравливать. Но мать была не единственной причиной, почему ей не нравилось болеть. Тонкая, по мнению врачей хрупкая, болезненно худощавая, с выпирающими ключицами и рёбрами, в отличие от сверстников она особенно тяжело переносила болезни и мечтала помереть примерно на второй час борьбы организма с заразой. Эти два мучительных дня не были исключением. И, несмотря на то что до конца она не выздоровела, мать, обеспокоенная её оценками за четверть, заставила закрыть врачей справку после второго же дня болезни, решив, что своё дочь «доболеет» на каникулах. Глядишь, заодно, за мозги возьмётся, что-то умное почитает. Лера сомневалась. Отец с Тёмой тоже. Но мать — глава семейства — была непреклонна и после двух суток пристального наблюдения домашнего врача, запихиваемых через силу таблеток и куриного бульона, решила, что дочери пора доходить недельку в школу. Блондинка ненавидела это решение всей душой. Ненавидела, пока шла в школу, ненавидела, пока сидела на биологии и алгебре, когда голова разрывалась как граната на тысячи осколков, ненавидела, пока классная искренне ужасалась её кашлю и заботливо предлагала пойти домой и ненавидела, пока мрачно слушала рассказ Марка и Камиллы про поход к Анне Владимировне. — Это бессмысленно, это всё было бессмысленно, — твердила, как заведённая, Ками. Марк оставался задумчив. — Попробуй, — одноклассник склонился к уху блондинки, переходя на шёпот, — только не срывайся, как Ками, на мат перед ней и не начинай орать. Анна Владимировна оооочень разозлилась на такое. К своему удивлению, Шорохова даже понимала и самую малость сочувствовала немке, которой досталось от ненавидящей её десятиклассницы. После последнего урока, собрав вещи и попрощавшись с ребятами, Лера медленно, оттягивая момент, пошаркала к двадцать третьему кабинету. В момент, когда она появилась на этаже, немка выходила из дверей и собиралась явно уходить. — Анна Владимировна! — гаркнула Шорохова и тут же зашлась в лающем кашле, ухватившись за перилла. Немка обернулась, нахмурилась и, закрыв дверь, неторопливо приблизилась к ней. — Добрый день. Болеешь? — Да, — сипло выдохнула Лера, чувствуя неприятный гнойный привкус где-то на нёбе. — Мне нужно с вами поговорить. — О чём? — женщина благоразумно остановилась в метре от неё, сложив руки на груди. — По поводу… — девушка воровато оглянулась, чувствуя себя какой-то преступницей. — Ну… по поводу… по поводу оценки. За четверть. Блондинка потупила взгляд, чувствуя, как горят кончики ушей. Господи, она просит училку, которую она терпеть не может, поговорить с ней об оценке! Так унизительно Лера себя давненько не чувствовала, с вновь нарастающей внутри ненавистью осознавая, что женщина наверняка сейчас на неё смотрит снисходительно сверху-вниз, упиваясь своей властью. — Хорошо. Пошли в кабинет, там поговорим. Не поднимая взгляда и взращивая в себе чувство недовольства, злобы и ненависти к этой женщине, Шорохова собачкой последовала в уже было закрытую аудиторию, молясь, чтобы эти минуты прошли как можно быстрей. Девушка села за парту напротив учительского стола, сжимая руки в кулаки и тут же разжимая. — О чём хотела поговорить? Лера молчала, пытаясь сформулировать хоть какую-то мысль, но, словно назло, в голову ничего не лезло. И учительница перед ней начала терять терпение. — Лера? Если ты так и будешь сидеть, разглядывая свой маникюр, то я пошла. У меня не так много времени, как кажется, — её голос звучал раздражённо и резко, и Шорохова невольно вскинула голову, сталкиваясь взглядом с этими кошачьими зелёными глазами. И в внутри девушки что-то рухнуло. — Я… я хотела попросить вас не ставить двойку за четверть. Хотя бы тройку. П… по… пожалуйста, — переступая через себя и ненавидя той, кем она стала в этот момент, пролепетала Лера, снова сжимая ладони в кулаки. — У меня нет никаких оснований ставить тебе тройку, — Анна Владимировна была невозмутима. Её губы, подведённые красным, подёрнулись в лёгкой усмешке. — Из минимальных требований, предъявляемых ученику, ты выполняла только одно: присутствовала на занятии. Но этого недостаточно даже для тройки. Внутри Леры, рядом с кашлем, затрепетала безысходность. — Дайте задание. Презентацию сделать. Я сделаю. Только не… не ставьте… — Презентация? А ты сможешь её рассказать? — женщина приподняла бровь. Шорохова начинала терять самообладание. — Я… я могу прочитать её… ну, я попробую… — Лера, — её голос, резкий и безжалостный, прервал её, — мне не нужны презентации. Мне нужны знания немецкого. Как они есть. Если ты не можешь рассказать презентацию — значит, ты не знаешь предмета. Всё, точка. Презентации как таковые — повод для оценки по информатике. Мне они не нужны. В Лере что-то ломалось с каждым словом, и в груди нарастал ком странных эмоций. К привычной ненависти примешивалась безысходность, по капле за каплей стекало отчаяние, из-за слоёв безразличия проглядывал, хитро улыбаясь, страх. — Анна Владимировна! Ну пожалуйста! — Нет. — Блять, — девушку начало трясти, и она сильней впилась ногтями в ладони, — да блять, пожалуйста, поставьте эту тройку! Оно вам же ничего не стоит! Для вас это просто три, для меня — нет! Давайте я вам денег дам? Анна Владимировна, я… — Нет. — Ну пожалуйста! Пожалуйста, прошу, не ставьте, я дам сколько угодно? Сколько нужно? Сто долларов? Двести? Триста? — Лера, успокойся. — Или вам нужно пятьсот? Или… или сколько? — девушка выскочила из-за стола, и комок в её груди начал становиться паникой, — или может вам деньги не нужны? Вам нужно довести меня, да?! Или мне нужно себя извести, чтоб вы пошли мне на встречу?! Может мне с окна выброситься, хоть тогда посмертно поставите эту ёбанную три?! Немка смотрела на неё удивлённым взглядом, с каждой фразой всё больше и больше недоумённо хмуря лоб и наклоняя голову влево, пока Шорохова, взмахнув руками, не задела доску, рассыпая кругом мел и маркеры. Она затряслась, словно в припадке, кашляя и плача одновременно, и завертелась на месте, пытаясь найти место, куда убежать и спрятаться. Или… Анна Владимировна схватила её за плечо, притянув к себе, в то время как Лера завизжала, пытаясь оттолкнуть женщину от себя. Она била её по плечам, по ключицам, по груди, пока учительница крепче удерживала её в своих руках, пытаясь скрыть шок в своих кошачьих зелёных глазах. — Лера, успокойся, — её голос, грубый и жёсткий, прорывался сквозь внезапную истерику, которой девушку накрыло впервые за всё это время. — Лера! — она рыкнула, когда очередной удар кулачком пришёлся ей прямо по болезненной точке на плече, но сдержалась. — Мне не нужны твои самоубийства и деньги. Мне нужны твои знания. Перестань истерить! — рыжая повысила голос, схватив девушку за плечи и рывком встряхивая её. Блондинка замерла от этой встряски. Она тупым непонимающим взглядом, с размазавшейся тушью и подводкой смотрела на искажённое недовольством и каким-то ещё одним чувством, пока малопонятным Лере, лицо. У этого лица были искрящиеся от раздражения глаза, ровные черты лица, западающие скулы и пухлые красные губы, на которые прилипли пряди волос. — Закончила истерику? — Анна Владимировна склонилась чуть ниже, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Лера упрямо отрицательно мотнула головой. — Я не смогу! Не смогу вам ничего рассказать, вы понимаете это?! У нас никогда не было немецкого! У нас вечно менялись учителя, нас ничему не учили! Мы… — Правда? — вкрадчивый голос перебил её очередную волну истерики, — а мне рассказывали, что это вы доводили учителей до точечки, пока они не уйдут. Шорохова икнула, хлюпнула носом и прикусила губу, не находясь, что ответить. — Если ты так боишься, что не сможешь ничего ответить, можем позаниматься дополнительно, — мягче, гораздо мягче, чем до этого, прибавила женщина. — Научишься представляться на немецком. Задавать простые вопросы. Рассказывать о себе и об окружающих. Потом ответишь на уроке. За это я тебе поставлю оценку. Блондинку всё ещё трясло, а Анна Владимировна всё ещё не убирала рук с её плеч. — Мне не нужны знания на А-два, как вообще у вас и должно быть. Хотя бы приложи минимальные усилия, минимальные старания. И я тебе поставлю нормальные оценки в текущее. Пересдашь контрольную и сможешь закрыть четверть на три. Придётся поработать, позаниматься дополнительно, но тут ничего не попишешь. Лера. Согласна? Девушка закрыла глаза, пытаясь представить себе эти картины. Вот она отвечает под взглядами одноклассников и немки, вот она пишет отдельно ото всех контрольную, вот она показывает родителям, что она — хорошая девочка, она закрыла эту четверть на три… — Нет. И, вырвавшись из чужих рук, Лера схватила рюкзак, выбежав из аудитории. ***       Шумно выдохнув, так, что затряслись руки, девушка протянула наличку продавцу, пожилому дедку с еврейским носом и хитрой улыбочкой. — Девушка, а девушка, — протянул он, раскуривая свою трубку, — а вам хоть двадцать есть? — Двадцать раз по двадцать, — огрызнулась Лера, сжимая в руке пачку сигарет, — сдачу отдадите? — А ты помилей будь с окружающими, поласковей, — протянул дедок, посмеиваясь и пересчитывая деньги. Его хитрые бледные глаза цепко наблюдали за блондинкой, заставляя её чувствовать себя неуютно. — Держи, душа моя, свою сдачу. Даже не проронив короткого «спасибо», Шорохова цапнула оставленные на прилавке деньги, стараясь побыстрей смыться из магазина. Её трясло. Её всё ещё трясло после этого дурацкого диалога с немкой. Вот какого хера она попёрлась с ней говорить? Зачем оно ей надо было? Мало того, что выставила себя истеричкой, расплакалась перед ней, так ещё и чувствовала себя донельзя униженной за то, что была вынуждена просить поставить три. Блять, три! Как будто бы она сама не могла выставить всем остальным трояки! Ну поставила бы своей любимой Даше пятёрку, а остальным три, и не было бы никаких проблем! «Надеюсь, ей ещё влетит от директора за это всё», — сдерживая подступающий к горлу комок слёз, с ненавистью подумала Лера. Она зажала губами сигарету, щёлкая по зажигалке и никак не попадая. — Да блять! — взорвалась девушка, роняя пачку и с силой швыряя зажигалку о землю. Та разбилась, разлетаясь осколками и запчастями по асфальту. Шорохова всхлипнула, поднимая сигареты и быстрым шагом направляясь в стоящий в трёхсот метрах отсюда вино-водочный. Её до одури трясло, по щекам стекали одна за другой слёзы, а в голове крутилась единственная мысль «ненавижу!». Она действительно ненавидела всех, в особенности Анну Владимировну в эти секунды, пусть в глубине души и не знала ответа на вопрос «почему». — Балтику, две, — бросила она, заходя в вино-водочный. Продавец глянул на неё, по-доброму усмехнувшись. — Безалкогольный? — Ещё чего, — прошипела блондинка, чувствуя, как её трясёт, — нормальную. Девятку. — Отцу, что ли? — всё также дружелюбно поинтересовался мужчина, спокойно доставая из холодильника две звенящие бутылки. Лера всхлипнула, чувствуя, как от его спокойного доброго тона рушатся её тонкие защитные стены. — Уу… угу, типа того, — она быстро стёрла слёзы ладонью, пока продавец поставил на прилавок обе бутылки. Тот посмотрел на неё, тяжко вздохнул и, порывшись, протянул влажную салфетку. — У тебя это… тушь немного размазалась. Девушка дрожащими руками приняла «подарок». — Ты это… если что говори, я ему морду набью. Таким красивым девочкам негоже плакать из-за парней. Блондинка прижала салфетку к лицу, пряча за ладонями невольную улыбку, возникшую от его слов. Но, быстро вспомнив истинную причину своих слёз, снова потухла. — Не в парне дело. В женщине. — А-а-а, — глубокомысленно изрёк продавец, пока Лера высчитывала сумму покупки, — ну, женщине лицо не надо бить, но это… с ними лучше не встречаться, конечно… Шорохова фыркнула в салфетку, оставляя наличку на прилавке. — Я с ними не встречаюсь. А вы? — Я тоже, — мужчина вздохнул, — они меня динамят. Передавай привет своему папе. Девушка смазано кивнула головой, пряча пиво в сумку и торопясь на выход, но уже почти на самом пороге замедляясь. — Спасибо.       Она сидела в каком-то малознакомом дворе, куда приехала на случайном автобусе, и пила пиво прямо из горлышка. Её не волновало, что она сейчас выглядела как будто откуда-то с окраины — в потрёпанной, выбившейся из брюк белой блузке, испачканной в грязи розовой курточке, с размазанной тушью и подводкой, солёными сухими дорожками слёз на щеках и бутылкой пива в руках, такого холодного, что временами она снова начинала гулко кашлять. В сгущающихся сумерках она подожгла кончик сигареты, затягиваясь неприятным горьким дымом. Закашлялась, отплёвываясь от кусочков бумаги и фильтра. Ей не хотелось домой. Ей не хотелось оставаться тет-а-тет с родителями, которые, узнав о её двойке, которую она не может исправить, могут устроить ей сущий ад — осуществить детские страхи. Она не хотела слышать смешков Тёмы, которому немецкий — как белочке орешки грызть. Она не хотела даже общаться с Камиллой и Марком, потому что, узнай о её истерике перед Анной Владимировной они, об этом узнает вся школа. В том числе и Рома. Рома… Лера судорожно втянула носом воздухом, затрясшись от подступающего холода и очередной волны истерики. Рома был бы точно тем, кто её смог бы понять. Выслушать, поддержать. Заглянуть в глаза, взять за руку, как тогда, на прогулке, и сказать, что всё будет хорошо, выход из ситуации обязательно найдётся. Он смог бы обнять, погладить по волосам и предложить своё плечо помощи. Рома… Дрожащими, не попадающими пальцами она тыкалась в контактах на телефоне, пока не нашла его номер. Звонок. Долгие гудки. Глухие, раскатистые в накрывшей чужой двор тишине, под сводом тёмно-синего неба, в вышине которого кружились галдящие майнушки. Лера потушила окурок сигареты о скамейку, на которой сидела. — Алло, — на том конце провода послышалась томная музыка и знакомый женский голос, — кто это? Блондинка молчала, окаменев, словно статуя. По щекам по новой покатились слёзы, птицы загалдели громче, а в другое ухо лилась всё та же томная мелодия. — Алло-о-о? Вы для чего позвонили? Вы кто? Шорохова молча отключилась и снова подожгла сигарету. Говорить с Зариной желания не было абсолютно никакого. ***       Ей холодно. И очень темно. Хоть глаз выколи — вот настолько темно. А ещё здесь очень стерильно и ничем не пахнет. Не так стерильно, как в больнице, где невыносимый запах медикаментов и спирта, а именно чистый свежий воздух. И он обволакивает, опьяняет не хуже выпитого накануне пива. А ещё здесь спокойно. Не хочется кашлять, пусть холод и пробирает до костей, не хочется плакать. Здесь отдыхает душа и растворяется в неспешном течении, которое её подхватывает и ведёт дальше. Дальше… музыка. Она сначала тихая, потом всё громче. И Лера оборачивается, она видит свет из-под приоткрытой двери, и она идёт к ней. Дверь не исчезает, свет остаётся на месте, как бы девушка не боялась, что сейчас произойдёт обратное. Она совсем близко. Стоит на расстоянии вытянутой руки и пытается заглянуть внутрь, но ничего не видно. Свет… он слишком яркий. Он слепит глаза. Только и слышна музыка, которая влечёт за собой, ведёт за собой. И девушка, потянув дверь на себя, заходит внутрь. Сцена. Прожектор высвечивает круг в центре, и на паркете, заманчиво покачивая бёдрами, стоит женщина. Её лица не видно, но откуда-то Лера уверена, что она её знает. Она не замечает цвета одежды или её формы. Не запоминает, длинные у неё волосы или каре. Она завороженно смотрит на танец, на длинную вытянутую ногу. Босую. Большим пальцем, как циркулем, очерчивает круг по периметру. У неё манящие руки. Движутся как волны. Пальчики касаются оголённой талии, ладони гладят бёдра. И снова покачивание, круг вокруг себя и манящая зелень вдруг пробирается к Лере, и она оказывается совсем рядом. Женщина протягивает руку. Улыбается своими пухлыми красными губами, смотрит, чуть опустив ресницы. Кошачий взгляд, до мурашек цепляющий, тянущий за собой. Девушка колеблется, глядя на раскрытую ладонь. — Иди ко мне. Её голос так не похож на тот, что звучит каждый день рядом. Он мягкий, нежный, с нотками ласковости и заботы. С привкусом какого-то странного чувства, болезненного, резкого, и в то же время спокойного и умиротворяющего. Это чувство красное. Но названия ему Лера дать не может. — Иди ко мне, котёнок. Я тебя не обижу. Котёнок… так её когда-то называл отец. Когда она была маленькой и игралась, подражая всем кошкам во дворе. Шипела, изображала коготки и заливалась счастливым смехом, когда её поднимали на ручки и щекотали. Котёнок. Что-то такое забытое, уютное и родное. От чего сердце ноет ностальгией. — Иди ко мне… Лера сдаётся. Вкладывает руку и теряется в этом танце, в котором её так уверенно ведут. Ей кажется, что она героиня сказок, принцесса, которую принц повёл в центр зала танцевать первый танец. Они открывают бал. Они задают ему тон. Они кружат и все взгляды прикованы к ним, восхищение окружающих можно черпать ложками. Только удерживает её в своих объятиях не принц. Принц стоит там, в стороне, и беззвучно кричит, стуча в невидимое стекло. В руках её держит дракон, дракон с хищным зелёным взглядом и опасной сладкой улыбкой. — Jetzt bist du meine, — шепчет дракон на ухо, и Лере становится жарко. Ей становится так жарко, что хочется вырваться, но её похититель держит её крепко. Тихонько смеётся и поправляет прядь волос за ухом. Касается губами где-то у виска и спускает ладонь вдоль спины ниже, наслаждаясь беспомощностью девушки. И она дрожит от этих прикосновений. От этих объятий. От слов шёпотом, на незнакомом, точно волшебном, языке и сводящего с ума жара, который поднимается в ней. И этот жар другой. Не как от болезни. Его цвет красный.       Лера рывком подскочила с кровати, хватая ртом воздух и пытаясь отдышаться. Её трясло, её знобило; с висков скатывались капли пота, а в уголках глаз затаились капельки слёз. — Боже, — прошептала девушка, закрывая лицо руками, чувствуя, как её лихорадит, — боже. Она ещё не скоро поднялась с кровати. Просидела так минут десять, наверное, пока её не отпустило, подрагивающей рукой схватила валяющийся на полу рюкзак, вытащив оттуда сигареты и зажигалку, и побрела на шатающихся ногах на балкон. Там, прикрыв за собой поплотнее двери и чиркнув зажигалкой, блондинка прикурила. Она ёжилась от холода, неловко переступая с ноги на ноги, и невольно жмурилась от резких порывов ветра, глядя на ночной город, тихий и спокойный, раскрашенный разлетевшейся по нему сеточкой золотистых огней. Где-то там, в темноте баров, под громкую музыку танцевали люди. А там гнал на байке изо всех сил потерявший любовь всей своей жизни парень. Кто-то пьяно орал песни под окнами у ненавистных соседей. А кто-то тайком пробирался за пятой бутылкой шампанского. Кто-то составлял планы на следующий месяц. Кто-то сонно дежурил в аптеке. Кто-то плакал от боли, а кто-то с чувством облегчения засыпал. Кто-то проверял тетради, кто-то писал домашку. Кто-то прижимал к губам бокал вина, а кто-то — родное плечо. Лера курила. Курила и думала о том, что от учёбы осталось три дня. Потом каникулы. Потом личный ад. А где-то во сне её ждал дракон с рыжей гривой и зелёными хищными глазами, говорящий на чудном языке и танцевавшем, словно китайская танцовщица. У дракона были черты Анны Владимировны, а у Анны Владимировны было странное влияние на Леру, которая начала краснеть, стоило только вспомнить женщину. Девушка потушила сигарету о перила и задумчиво уставилась в темноту города. «Интересно, где она живёт? Спит сейчас?.. господи, Лера. Остановись. Хотя стой… почему я должна себя останавливать?.. не надо. Пожалеешь. Лера…» Её пальцы крепче сжали перилла балкона. «Нет, надо попробовать. От того, что я посижу один урок вместе со всеми, поучаствую, ничего не изменится… только она поймёт, что я тупая, как пробка… нет, не надо. Нет, я сяду. Я сделаю это. Господи… нет-нет-нет! А может стоит… да, прекрати сомневаться. От одного твоего нормального присутствия на уроке немецкого мир не рухнет. Надеюсь…»