Банально

      Она давненько не чувствовала себя настолько неуверенно и неуютно. От её неуверенности, в первую очередь в себе, всё казалось жутко неудобным: ремешок портфеля натирал плечо, ботинки сжимали пальцы на ногах, хотелось беспрестанно одёргивать юбку пониже, а ещё съедало постыдное желание поправить эти чёртовы колготки или вообще нахрен их снять. Удрученности положению придавало ещё то, что Камилла, услышав об её идее, с отвращением от неё отвернулась, обозвав лицемеркой и нашептав что-то на ухо Марку, который тоже отказался присоединяться к этому представлению. Только Даша, услышав от уже засомневавшейся Леры её неуверенные фразы и риторические вопросы самой себе, успокаивающе взяла её за руку и неожиданно уверенно кивнула. — Ты права. От того, что ты попробуешь, ты ничего не потеряешь. Шорохова заглянула в лицо подруги, словно ища там ответы на мучавшие её вопросы. Правильно ли она поступает? Не будет ли потом вся школа шептаться за плечами блондинки, вторяя змеиному Камиллиному «лицемерка»? Что скажет на этот счёт Рома? А если узнает младший брат, оборжёт её всю… да и, может, сама Анна Владимировна будет насмехаться над ней. — Да с чего ты взяла, что она будет над тобой смеяться? — искренне удивилась Даша, крепко держа её за руку, словно боясь, что Лера передумает, пока они шли со столовой на третий этаж. — Ну… она себя частенько ведёт как наглая стерва, — повела плечиками Шорохова, — у нас с ней, к тому же, уже были стычки. Она знает, что я её ненавижу, и наверняка будет топить меня. — Но это сначала должно произойти, верно? — испытующе заглянула в глаза непривычно смутившейся Леры Мирова. — Ну… ну да. Наверное. Не знаю. Глядя на класс, точнее, ту его половину, которая сидела здесь, Шорохова невольно изумилась. К концу первой четверти почти все, за исключением Камиллы и Марка, переселились обратно за первые парты, начали активно участвовать в уроках немецкого и даже время от времени обсуждать домашние задания по нему. Девушка сидела за второй партой, куда уговорами и большими глазками кота из Шрека увела Дашу, и крутилась на месте, слушая, как ребята обсуждают какое-то задание. Эля с Никой азартно спорили, пытаясь понять, в чьих словах больше правды, и сходились на мнении, что вот сейчас подойдёт немка, и всё решит. Стоило только блондинке подумать об Анне Владимировне, как ей снова стало неуютно, а неприятное чувство завербило буквально на зубах, заставляя изнывать от странного жжения, бодрящего и волнующего. За пару минут до начала урока дверь распахнулась и внутрь вошла учительница, привычно поприветствовавшая всех на немецком языке и оглянувшая класс. Её взгляд остановился на Лере, и сердце девушки на пару секунд рухнуло вниз. Перед глазами потемнело. — Анна Владимировна! — Эля подскочила к немке, загораживая её от Леры и давая той облегчённо выдохнуть. — Смотрите, у нас такой вопрос возник. Нужно ли вот здесь ставить… Шорохова судорожно выдохнула, отвернувшись от училки. Досчитала до десяти, как ей советовала Даша, сделала глубокий выдох и снова вздрогнула на зазвеневшем звонке. И начался урок. Лера исподлобья наблюдала за Анной Владимировной. Она выглядела, как и обычно: уверенно, спокойно, немного стервозно. У неё были узкие чёрные брюки и белая водолазка, поверх которой поблёскивал крохотный золотой кулончик; а ещё плавные движения, красивый изгиб усмешки и хитрый прищур зелёных глаз. «Та-ак, — девушка опустила голову, делая вид, что поправляет волосы, — так, Лера, прекращай на неё заглядываться. Хватит. Стоп. Это глупо. В конце концов, ты чего на неё заглядываешься?» Разум ответа дать не мог, и Шорохова решила за него — она Анне Владимировне завидует. Это лучше, чем осознание своего странного интереса к ней. — Lera, möchtest du mal antworten? — внезапно обратилась к ней женщина, и девушка напряглась всем телом. Она даже не особо вникала в то, что происходит, а потому от внимания в свою сторону начала нервничать. — Я не понимаю, что вы говорите, — быстро пробормотала она, пряча взгляд в доске, на которой была написана разве что дата и смутно знакомое слово «Essen». — Я предложила тебе ответить, как и всем остальным, — рыжеволосая чуть слышно хмыкнула, — на вопрос по домашней работе. — Я не знаю, что там была за домашняя работа, — буркнула Лера, недовольно глянув на училку. Та спокойно смотрела на неё и безмятежно улыбалась кончиками губ. — Не могу. — Хорошо. Nika, möchtest du antworten?.. Они проходили тему еды. Получили на руки карточки с картинками овощей и фруктов, играли в мемори-гейм и даже пытались составить простые предложения. Точнее, составляли все, кроме смущавшейся Леры, считавшей себя полным неучем. Анна Владимировна подошла к их небольшой группе из трёх человек. — Как успехи? — она склонилась совсем рядом с блондинкой, и та невольно дёрнулась, немного отодвинувшись от неё. Словно поняв свою оплошность, немка приподнялась обратно, удерживая между ними дистанцию. — Ich esse Traube, — подняла две карточки Даша и засмеялась на возмущённый взгляд Антона. — Ты так все карточки себе сейчас загребёшь! — А вот запоминать надо, — быстро показала однокласснику язык Мирова, глянула на учительницу и немного смутилась, кружа рукой над карточками. Она открыла картинку лимона и слово Kartoffel, зарядив Леру неожиданным приступом активности. — Хехе, — изобразила злорадный смех девушка, забирая свою картошку, — вот, у меня тоже есть. — А как ты скажешь: я ем картофель? — Анна Владимировна, не отходя от них, наблюдала за Шороховой. Та снова почувствовала себя неуютно. — Я не знаю. — Посмотри на доску. Там написано начало фразы. Лера даже не хотела смотреть. Она всё это прекрасно знала, могла бы даже для виду произнести что-то, но ослиное упрямство, не желающее даже пытаться начинать говорить на этом неприятном ей языке, глушило всё в ней. — Лера, — голос женщины снова зазвучал совсем рядом, и кончики ушей начало жечь, — попробуй сказать. Тебе за попытку двоек выставляться не будет. — Я знаю, — буркнула девушка, оттягивая необходимость сделать это, как могла. На неё вопросительно смотрел Антон, нахмурившись — Даша, которая заметно переживала за подругу. Блондинка поглубже вдохнула и демонстративно громко выдохнула. — Их эсэ картофель, — наконец, брякнула она. — Молодец, — в голосе Анны Владимировны звучала улыбка, которую отвернувшаяся Лера не могла видеть, — только «ихь» нужно произносить помягче. Попробуй ещё раз. — Ich esse Kartoffel, — вновь повторила Шорохова, пытаясь игнорировать странный жар, подбиравшийся с ушей к её щекам. — Молодец. Тяни дальше. Сгорая от стыда и какого-то неизвестного, странного чувства, девушка намеренно вытянула не подходящие друг другу карточки, и облегчённо выдохнула, когда немка отошла к другой группе учеников. «Господи, какая же она надоедливая… ну зачем я решилась на этот урок? Зачем-зачем-зачем? Тьфу! Ещё и с Камиллой и Марком из-за этого поссорилась. Ну блин, чёрт… нет, это ради оценки. Это всё ради оценки. Господи… какой ужас…» До конца этих бесконечных сорока минут они ещё немного выполнили заданий с новыми словами, прочитали небольшой диалог и записали склонение трёх глаголов. У Леры голова шла кругом от кучи новой информации, от которой её мозг, привыкший чиллить и деградировать, обалдевал в геометрической прогрессии. — So, das ist eure Hausaufgabe. Bis morgen, auf Wiedersehen! — наконец, произнесла заветное немка, оставляя доску с кучей домашки в покое. Шорохова начала быстро сгребать все свои немногочисленные принадлежности обратно в крохотный портфель. — Auf Wiedersehen, — нестройным хором отозвались остальные ученики, начиная также складывать вещи. Мимо пронеслись Марк с Камиллой, выскочившие из кабинета и даже не оглянувшиеся на Леру-лицемерку. — Лера, — Анна Владимировна окликнула почти было дёрнувшуюся к выходу девушку, — задержись, пожалуйста, на пару минут. Крепко сжимая в руках ремешочки портфеля, Шорохова невольно стиснула зубы. Что, она её сейчас будет высмеивать? Высказывать за частые отказы отвечать на уроке? Или скажет отсаживаться обратно к Марку и Камилле, всё равно от неё нет толку? На последнюю мысль она как-то по странному похолодела. Эти слова ей слышать почему-то совсем не хотелось. — Да? — нервно оглядываясь на дверь, поторопила женщину Лера. Класс уже опустел, и сквозь приоткрытые двери можно было слышать шум и гам живущих коридоров школы. — Лера, — снова окликнула её Анна Владимировна, пытаясь заглянуть в глаза. Она выглядела немного… обеспокоенной? — Я поставила тебе авансом за этот урок пять. Но… — Сколько? — округлила глаза от неожиданности девушка. — Пять, — терпеливо повторила женщина, — авансом. За твоё первое нормальное участие. Я не знаю, кто тебя заставил прийти на урок, но кто бы то ни был, ему спасибо. У тебя неплохие способности, ты сможешь освоить язык, если будешь включать мозги. Но, Лера. Это не исправит оценку за четверть. За четверть я буду вынуждена всё равно поставить тебе два. И мир как будто ушёл из-под ног. — Два? — растерялась Шорохова, — даже если я завтра отвечу вам, сделаю всю домашнюю, подготовлюсь… — Да, только два. Средняя арифметическая не дотянет даже до двух с половиной, чтобы выставить в твою пользу, — тон Анны Владимировны стал жёстче, — поэтому только так. Я надеюсь, в следующей четверти ты будешь нормально заниматься. Если закроешь все четверти хотя бы на три — годовая будет три. На второй год не оставят. Но мне нужна твоя работа, — Лера опустила голову, и женщина снова попыталась заглянуть ей в глаза, — понимаешь? Внутри копилась ярость с бессилием. Она росла, разрасталась, впивалась острыми шипами в тело девушки, и захватывала голову слепыми чувствами грязно-красного цвета. — Ненавижу, — наконец, прошипела Шорохова, заглатывая комок слёз обратно внутрь, — ненавижу вас. Даже сейчас вы не смогли пойти мне на встречу, когда я к вам пошла… ненавижу! И, прыжком оказавшись возле двери, вылетела из кабинета, громко хлопая дверью. ***       Вечерело. Город плавно накрывало мягкими, осенними сумерками. Они разливались перламутром по облакам, чертили лиловые контуры облаков и пробивались яркими, слепящими лучами клонящего к горизонту солнца. Оно отражалось в окнах, било по глазам, бежало вспышками, полосами огня по углам зданий, плясало на носочках кед, путалось в волосах и крохотной вспышкой отражалось в металлической поверхности зажигалки. Лера дышала. Она вдыхала всей грудью этот волнующий осенний воздух, в котором смешалась свежесть, гарь жжённых листьев, дым тлеющей сигареты, тонкий цитрусовый аромат Aqua Allegoria и её собственные размышления, уже лишённые прежнего волнения и страха. Лишённые тех эмоций, которые ещё пару дней назад били через край. Она слушала музыку. Телефон лежал рядом, также, как и она — на самом краю крыши, отгороженной от краткого полёта до земли тонкими железными прутьями. Они резали, впивались в нежные ладони девушки, царапали острым краешком тонкие колготки, но блондинка даже не замечала. Она была в моменте, она жила моментом. Всё, что ей было важно в тот момент — играющая на репите песня, бьющий в лицо ветер и идущее к линии горизонта солнце. Лера курила свои тонкие розовые Kiss и давила горькое послевкусие энергетиком. Она закрывала глаза, когда порывы становились невыносимо резкими, вышибающими слёзы из глаз и зарывалась одной рукой в уже спутавшиеся слипающиеся волосы. Гнала все мысли прочь, но, сама того не желая, возвращалась к ним вновь и вновь. Вот она кричит на улице на Дашу, что зря её послушалась и пошла на урок. Вот она высказывает всё произошедшее Марку. Вот Камилла её обнимает и говорит, что так и надо было с самого начала. Забить и всё. Вот её начинает трясти, словно от приступа, когда Лера вспоминает, что так просто забить не получится. Вот обычно ржущий над ней брат взволнованно бежит к медсестре. Вот она пьёт этот гадкий приторно сладкий чай из столовки. Её руки трясутся, как у столетней старушки. Её бьёт таким током страха, какой она не чувствовала уже очень давно. А вот Адам садится перед ней на корточки в столовой и держит её руки в своих ладонях до тех пор, пока Лера не начинает просто истерично всхлипывать, параллельно угрожая парню, что она с ним сделает что-то плохое, если он кому-то расскажет про её слёзы. Одноклассник посмеивается и обещает, что никому не расскажет, а потом сидит рядом, прижав к своему плечу. Потом Лера звонит Роме, но он сбрасывает. Потом она кричит на Адама. Тот слушает с улыбкой и пониманием, кивает головой на все её слова, соглашаясь с тем, что он идиот, ничего не знает о её ситуации, не понимает её, не хочет ей помогать и вообще чего он тут забыл. А потом просто берёт её, как пятилетнего ребёнка, за ручку, и ведёт её, истерящую, к раковине, где плещет в лицо ледяной водой. Лера орёт больше, а потом успокаивается. Бурчит извинения за свои крики, но требует ответные за моральный ущерб. Адам смеётся и дарит шоколадку, а потом они долго разговаривают, и девушка рассказывает всё. И то, как её бесит немка, и как они избегали её занятий, и как та её преследовала, как будто бы случайно сталкиваясь в коридорах. И то, как она посетила занятие — за ни за что! Девушка не удерживается и даже рассказывает, что та ей снилась. Адам слушает внимательно, вопросов не задаёт. Лишь кивает головой. А потом делает контрольный в голову. — Слушай, а почему вы все так ненавидите учителей немецкого? Я тут просто новенький, не могу понять вашей вражды с ними. Они же не все… ну, кукукнутые. Ваша Анна Владимировна вроде из нормальных. Одиннадцатые от неё вообще в восторге. И внутри Леры будто замки ломаются, вскрывая те воспоминания, которые она вместе со страхом пыталась погрести под толстыми слоями безразличия. Девушка в последний раз сделала затяжку, потушив окурок сигареты о металлические прутья и выкидывая его куда-то на улицу. Может, прилетит кому-то на голову, ей всё равно. Она и так достаточно творит, чтобы ещё о таких мелочах волноваться. Лера пододвинулась ближе к краю, щуря глаза на солнечный свет. Небо горело в розовых красках, облака, как сказочные барашки, разбегались от его величества Солнца. И блондинка, забывшись, во все глаза, с искренне детским любопытством разглядывала этот розовый-розовый закат. Который скоро сменится глухой синей ночью. А ночь — кровавым, словно режущим изнутри, рассветом. ***       Она пришла домой к началу девятого часа, когда родители уже оборвали все провода и завалили телеграмм с ватсапом сообщениями с вопросами, где она, и угрозами устроить ей взбучку, если не придёт вовремя. Лера лишь пролистывала эти сообщения в уведомлениях, хмыкая и блокируя экран. Какая теперь уже разница… — Ах, ты посмотри, кто пришёл! — мать упёрла руки в боки, с нескрываемым в глазах раздражением глядя на медленно разувающуюся дочь. — И где ты была, позволь мне узнать? Блондинка молча стянула второй ботинок и принялась расстёгивать куртку. — А-а-а, — в голосе матери появились знакомые ехидные нотки, — в молчанку, значит, играть будем. Ну-ка, ну-ка, стой, — она схватила девушку за плечо, дёрнувшуюся, как безвольная кукла, — идём-ка, сначала поговорим. Из зала выглянул Тёма, которого мать одарила куда как более тёплым взглядом. — Тём, иди в свою комнату пока, хорошо? Можешь послушать свою музыку на полную громкость. — О, что, серьёзно, можно? — мальчишка встрепенулся и забыл прежний интерес к намечающемуся в доме скандалу. — Я тогда пошёл! — и рванул в противоположном направлении. Леру затолкнули в родительскую спальню. — Кстати, — мать щёлкнула переключателем, — я видела твои оценки в школе. За четверть у тебя только две четвёрки, остальные тройки и… двойка. По немецкому нашему любимому, — она обошла дочь, которая даже не реагировала на мать и её сладкий елейный тон, — ничего не хочешь сказать по этому поводу? А?! — Нет, — тихо отозвалась Лера, не желая злить родительницу больше нынешнего. Но даже этот тихий ответ не спас ситуацию. — А надо бы! — рыкнула женщина, стукнув по попавшемуся под руку комоду. — Почему ты не исправила оценку? Ты обещала мне! Клялась, что исправишь! — Я пыталась. — Да чёрт с два! Знаешь что? Ты даже не пыталась, как и обычно! Лера дёрнулась. — Вовсе нет! Не как обычно, — она против воли и собственного желания сорвалась, подняв горящие от несправедливости глаза, — я действительно пыталась исправить! Я получала оценки последние два занятия! Нормальные оценки! — Ну да, ну да, — мать зашлась в нервном приступе смеха, — чтоб ты, и что-то сделала по немецкому? Чтоб ты, и получила нормальные оценки? — она снисходительно глянула на дочь, а потом её лицо резко поменялось на безэмоциональное и женщина поджала губы, — ты никогда ничего не делаешь нормально. Только позоришь меня, своего отца и брата! Тебя ещё нужно поучить хорошим манерам! Девушку снова начало трясти, как пару дней назад в школе, после урока немецкого. Только в этот раз к страху примешалась обида и взрастающее в ней чувство несправедливости этого мира по отношению к ней. — Юбку снимай, — коротко приказала мать, хватая ремень. Блондинка отшатнулась, по наитию прикрывая себя руками. — Нет! — Снимай, кому сказала! — разъярённо рявкнула женщина, подпрыгнув рядом и замахнувшись. Лера попыталась уклониться, но вместо этого почувствовала жгучую боль на плече и спине. Взвизгнула, пытаясь отскочить, но следующий удар пришёлся по рёбрам. По ягодицам. Ногам. По рукам, которыми она пыталась защититься. По случайно подставленной щеке. Снова по спине и по ногам. Она забилась в угол, отбрыкиваясь ногами и закрываясь руками, но ничто не помогало скрыться от этих бесконечных ударов. Её трясло в припадке сильней, по щекам, не прекращая, катились слёзы от боли, унижения и ненависти к собственной матери за то, что она делала. За то, как она хватала её за запястья, удар за ударом по ногам и ягодицам пытаясь «воспитать» собственную дочь. Лера заорала, заколотив по воздуху ногами. Следующий удар пришёлся почти по позвоночнику. Их никто не слышал. Как и всегда. Потому что отец, как и всегда, включал телевизор на полную громкость, когда видел жену такой разъярённой проступками дочери. Потому что Тёма раньше забивался в дальний угол квартиры и не отсвечивал, однажды случайно услышав крики. А потом включал музыку. Чем громче, тем лучше. Потому что… соседям не стоило бы портить психику. И не стоило навлекать лишнего внимания, интереса соответствующих органов. Все в семье это понимали. Все, кроме Леры, которая просто по-детски не понимала. Не понимала, почему за разбитые вазы и тарелки её не отчитывали, как брата, а били. Почему за потерянные игрушки и сломанные машинки брата её не отчитывали, а били. Почему за не понятую ею домашнюю работу ей не объясняли терпеливо и спокойно, по двадцать раз разжёвывая, как Тёме, а просто орали, а когда девочка, тогда ещё семи-восьми лет, начала реветь во весь голос, её снова били. Когда она не хотела идти в школу, потому что там была ненавистная домашка — её били. Когда она гуляла с друзьями в соседнем дворе, а не под внимательным взглядом матери — били. Когда с губ слетели первые матерные слова, случайно подслушанные во дворе, и ещё десятилетней Лерой совсем не понимаемые — её снова били. Когда немецкий, гордость матери, который она учила с самого детства, всегда считалась самой лучшей в своём потоке в школе и университете, которая жила в Германии несколько лет, работала там и училась, которая по сей день общается с многими немцами и ходит с ними на званные ужины, девятилетняя дочь, в которой женщина видела только идеальный макет для создания своего подобия, назвала мерзкой и неинтересной бякой, её снова избили. И когда девочка получила первую четыре вместо пяти — тоже били. И первую три вместо четырёх. И первую два вместо трёх. — Да когда ты поймёшь, что мне не всрался твой грёбанный немецкий! — в сердцах проорала тринадцатилетняя Лера, выбегая из дома раньше, чем её успела настичь ярость матери. Тогда она боялась возвращаться домой, скитаясь по городу весь вечер и мёрзнув ночью под мостом, шарахаясь неизвестных теней и засыпая скорее от холода, нежели чем от уютно устроенной в кроватке головы. От синяков и ссадин по всему телу её тогда спас только Тёма, выбежавший с утра пораньше на поиски сестры и заволновавшийся больше матери и отца. Тёма, восьмилетним мальчишкой встав звездой перед сестрой с заплаканными глазами и тёмными кругами под ними, сказав, что сначала родители должны будут достать его. В тот момент сдался отец и дожал напором мать. Но то было лишь раз. — И только попробуй получить за следующую четверть ещё одну два, — прошипела мать на ухо ревущей и трясущейся дочери. — Нен-н-нав-виж-ж-жу, — сквозь слёзы и всхлипы прошептала девушка, сильней сжимаясь в комочек. — Не поняла? — только собравшаяся уходить женщина обратно развернулась. Блондинка разревелась ещё больше. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Всю жизнь мне испортила! Ненавижу тебя! Не подходи ко мне! Уйди от меня! Уйди-и-и! — она снова взвизгнула, когда по ней прошлись удары ремнём. — Ещё раз такое скажешь — я тебе хуже устрою, — мрачно пообещала женщина, и, бросив ремень на кровать, вышла из комнаты, выключая за собой свет. Лера, сжавшись и тихо воя от боли во всём теле, оставалась беззвучно плакать и неслышно всхлипывать в темноте одной из множества комнат одной из множества квартир одного из множества домов их города. Она ненавидела в этот момент всё: она ненавидела бесхарактерность отца и Тёмы, она ненавидела немку, из-за которой всё произошло, она ненавидела Камиллу, которая сеяла в ней сомнения, она ненавидела Дашу, которая своими оленьими глазками уговаривала присоединиться, она ненавидела Марка за бездействие, она ненавидела Адама за его притворное сочувствие, она ненавидела Зарину за то, что та встречается с Ромой, она ненавидела Рому за то, что тот не брал трубку, она ненавидела мать за её жестокость и хладнокровность. Но больше всего она ненавидела себя. Маленькую, жалкую и ни к чему не способную девочку, которую однажды сломил груз чужих ожиданий.