Коллекция девиаций

      — Доброе утро, Гэвин! — он старался звучать позитивно и достаточно громко, чтобы выдернуть из сна.       Несколько шагов мимо кровати, и плотные шторы разъехались в стороны, позволяя утреннему свету проникать в маленькую тёмную спальню. — Сегодня восемнадцатое июля 2039 года, семь двадцать восемь утра, по прогнозу переменная облачность, без осадков, температура воздуха 75,2 градуса по Фаренгейту, — привычно озвучил Коннор.       Привычно.       Давно ли подобное начало дня стало привычным?       Прошёл месяц каждодневных побудок Гэвина, месяц, в течение которого Коннор приходил открывать эти тяжёлые тёмно-зелёные шторы, чтобы развеять темноту, поселившуюся в чужой (уже родной) квартире; месяц, когда каждый день озвучивал прогноз погоды, будто Риду было небезразлично, солнце за окном или дождь; месяц, что он менял повязку, наносил заживляющую мазь и силком тащил на очередной приём к врачу.       Гэвину было плевать. Плевать на погоду, на число, на год, на собственное здоровье, в первую неделю он повторял это каждый день, но Коннор не сдавался и продолжал приходить.       Коннору плевать не было.       В судьбоносный день ровно месяц назад Гэвин Рид не просто потерял работу, он потерял часть себя. Травма, которую получил Гэвин во время задержания, была несовместима со службой в полиции, и когда врач озвучил неутешительный диагноз, в Риде что-то сломалось. В тот день Коннор был рядом и, казалось, уловил слуховым модулем эту самую поломку внутри человеческой души. В тот день Коннор впервые узнал, что взрослый мужчина может рыдать навзрыд, захлёбываясь воздухом и воем. В тот день Коннор понял всю глубину выражения «потухший» человек. В тот день огонь внутри Гэвина Рида, освещающий и опаляющий всех вокруг, погас, оставив после себя лишь одинокую, глухую и немую к чужим страданиям темноту. Именно тогда Коннор поклялся себе, что раз Гэвин больше не может самостоятельно освещать даже свой мир, то нужно сделать это за него.       Но пообещать себе и ему нечто подобное было просто, а сделать — куда тяжелее. Через силу Коннор признавал, что справляется с задачей из рук вон плохо, что не только не может развеять темноту внутри Гэвина, даже не может предотвратить её распространение за пределы опустошённого сознания. С каждым днём квартира сильнее погружалась во мрак: здесь никогда не горел свет, шторы и окна были закрыты, будильник-ночник в приступе истерики Гэвин разбил об пол, ноутбук и планшет полетели в стену во время другого срыва. Единственной связью с внешним миром оставался смартфон, который, отключенный, лежал в нижнем ящике стола со дня выписки из больницы. Семьи у Гэвина, выросшего в детском доме, не было, из-за амбиций и карьеризма близкими друзьями он не обзавёлся, в отношениях ни с кем не состоял. «У меня была только работа, а теперь не стало и её…» — однажды сипло признался Рид в промежутке между глубокими затяжками.       «У тебя есть я», — хотел ответить Коннор, но понимал, как глупо прозвучит подобное признание. Учитывая обстоятельства, вряд ли бы Гэвин поверил в искренность чувств, списал бы их на жалость, на сострадание, на издёвку — на что угодно. Нужно было открыться раньше, а теперь приходилось молчать, давиться своей любовью, желанием спасти, вытянуть со дна чёрного колодца, в который глубже погружался изо дня в день дорогой человек. Оставалось быть рядом: будить, заботиться, разговаривать, ухаживать, заказывать продукты, готовить еду, убираться, читать книги, ласкать руками или ртом. Гэвин позволял. Позволял всё и не сопротивлялся, но Коннор знал, что это не из-за любви и даже не из-за симпатии, а из-за безразличия. Безразличия к собственной судьбе, которое стало прямым продолжением темноты вокруг.       — Расскажешь, что тебе снилось? — не выдавая собственной боли, спросил Коннор, повернувшись к постели.       — Работа, — буркнул Рид, не собираясь выпутываться из одеяла, даже голову наружу не высунул.       — Снова то задержание? — несмотря на попытки сдержаться, голос заметно погрустнел.       Тяжёлый вздох послужил однозначным ответом, после чего Гэвин завозился, и из-под одеяла показалась рука. Потянувшись к тумбочке, Рид на ощупь нашёл пачку сигарет, зажигалку и лишь после этого полностью откинул одеяло в сторону, чтобы обхватить фильтр губами. Щёлкнула кнопка, огонёк загорелся на пару секунд, что Гэвин раскуривал сигарету, и комнату наполнил горький запах дыма.       Взяв с подоконника прозрачную пепельницу в форме черепа, Коннор присел на край кровати и успел поймать пепел, когда Рид, вытянув руку, решил стряхнуть его на пол. До рокового дня Гэвин не курил семь лет, после — стало уходить по пачке в день. Хотелось выступить против этой привычки, перестать покупать сигареты, не потакать желаниям Рида заниматься саморазрушением, но Коннор не мог. Огонёк зажигалки и тлеющий табак незначительно помогали развеять темноту вокруг, в которой Коннор начал тонуть следом за любимым человеком.       — Знал бы ты, как меня воротит от его ублюдской рожи, — затянулся и с тоской продолжил, — эти сны — всё, что осталось у меня от прошлой жизни. Только благодаря им я могу снова почувствовать азарт погони или захвата, прожить допрос или заскучать от бюрократической нудятины. А вместо этого каждый раз я будто попадаю в Ад, где снова и снова проживаю тот день. Снова и снова, снова и снова, бесконечно в течение ночи, из-за чего просыпаюсь в поту и проваливаюсь обратно в этот кошмар. Будто мало мне этого… — Зажав между пальцами сигарету, Гэвин на секунду коснулся повязки.       — Болит? — Забрав бычок раньше, чем он опалил бы кожу на пальцах, Коннор затушил сигарету и поставил пепельницу на пол.       — Терпимо, — уклончиво ответил Рид.       — Нужно повязку сменить.       — А можно я сначала поссать схожу? — огрызнулся Гэвин, поднимаясь с постели.       Неуверенный шаг в сторону двери, и Рид зацепился мизинцем об угол кровати. Замычал, стиснув зубы, выматерился, растирая ушибленный палец, и оттолкнул Коннора, не давая себя проводить.       — Я сам, блядь, я же не инв… — прервался на полуслове и отвернулся.       Инвалид. Официально. К пенсии полицейского даже копеечное пособие назначили.       — Я сам, ладно? — сипло спросил и двинулся в сторону туалета, не дожидаясь ответа.       Стоило Гэвину свернуть в туалет, Коннор тактично приглушил входящий звуковой сигнал — после ранения все межкомнатные двери были открыты для удобства передвижения, а на маленькой площади журчание слышалось достаточно громко. И пока Рид не вернулся, Коннор быстро заправил кровать, убрал пепельницу на место и, выйдя на кухню, отправил сигнал кофеварке на приготовление американо. Стоило Гэвину появиться в проходе, Коннор усадил его на табуретку и нежно коснулся пальцами бинта.       — Не тяни, — сморщив нос, буркнул Гэвин, чувствуя на губах тёплое дыхание без запаха.       Щёлканье ножниц, пока разрезал узел и слои бинта, трепетные касания, чтобы безболезненно отделить от чувствительной израненной кожи и многозначительное молчание.       — Красавчик, да? — грустно усмехнулся Гэвин, как делал каждый день последнюю неделю.       — Для меня ты красивый всегда, — честно ответил Коннор, впервые рискнув озвучить больше обычного, и коротко поцеловал сухие губы.       Возможно, сам Рид посчитал бы иначе, если бы увидел, во что превратилось его лицо. Вот только видеть он больше не мог. Пара изогнутых толстых шрамов пересекала от виска до виска, проходила через некогда внимательные глаза, которые больше никогда не увидят окружающего мира. Мира, который месяц назад навек утонул в темноте.