Коллекция девиаций

      Гэвин невидящим взглядом смотрел в терминал с открытым отчётом, в котором за прошедший час не появилось ни единой новой буквы, постукивал пальцем по колену и проклинал всех коллег, не спешивших уходить домой. «Пиздуй уже», ‎— думал, когда из офиса выкатился Коллинз. «‎Давай, уёбывай в свой бар», — когда через полчаса ушёл Хэнк. «‎Шуруй, ну», — прокручивал в мыслях, когда Тина подошла попрощаться. И вот он, долгожданный момент блаженства, когда дневные любители переработок ушли из участка, а ночные разъехались по своим маршрутам. Любимое время Гэвина: тишина, полутьма и Коннор.       Самое главное — Коннор.       Он всегда сидел до последнего: анализировал, заполнял отчёты, выбирал дела, за которые стоит взяться в первую очередь. Если днём он вёл себя обычно, как машина, то вечером, когда никто не видел, словно позволял себе немного расслабиться, откидывался в кресле, чуть ослаблял галстук, который не мог ему мешать, и закрывал глаза. Ему не нужно было смотреть в экран, хватало подключения, когда обнажённые белые пальцы касались сенсора терминала.       Гэвин любил наблюдать за ним в такие моменты. Гэвин вообще любил смотреть на Коннора, и неважно, что за последние месяцы успел хорошо изучить его внешность. Но в сумраке позднего вечера, с жёлтыми бликами диода на виске и голубым свечением от терминала на коже, он смотрелся особенно живым. Тёплый свет лампы на столе и холодный — монитора смешивались на его ресницах, мягко оплетали красивый изгиб. Веки подрагивали, словно во сне, но Коннор не мог видеть сны — Гэвин знал наверняка.       Он вообще много знал о нём, собирал по кусочкам привычки и поведение. Знал, как сужаются зрачки диафрагм, когда Коннор играл роль плохого копа, чтобы расколоть подозреваемого, когда кричал и срывался, словно вот-вот собирался переступить черту и ударить. Преступники, наученные бойней во время революции, боялись. Гэвин, который знал, что Коннор никогда не ударит человека — нет. Он любовался его наигранной злостью, дышал глубже, словно мог ощутить запах опасности и нагревающегося тириума, а потом с тоской провожал взглядом в спину, когда представление заканчивалось.       Он знал и другую сторону Коннора: нежную, возбуждающую, послушную. Знал, как тот любит обхватывать своими мягкими губами пальцы, в который раз сканировать отпечатки и собирать ДНК. И не только пальцы. Когда Коннор стоял на коленях и брал в рот, не сосал, а медленно ласкал головку, щекотал ненастоящим дыханием, облизывал ствол, уздечку, перекатывал в пальцах яйца, дразнил, потому что Гэвину нравилось именно так, в голове становилось пусто, а в лёгких горело от нехватки воздуха. В его тёплых карих глазах блестели восхищение и обожание, которые Гэвин готов был впитывать в себя хоть каждую минуту. Но нельзя, ведь днём Коннор занимался делами на пару с Андерсоном, поэтому приходилось ждать позднего вечера, чтобы разделить на двоих крохи времени, которые оставались после работы.       — Эй, — прошептал Гэвин и погладил подушечками пальцев нежную кожу щеки. — Я скучал.       Целую неделю они не были вместе, не могли даже просто поговорить, потому что Коннор был занят, занят, занят.       — Я тоже.       В его глазах — золотые вкрапления, как маленькие звёзды, которые вторили каплям родинок на щеках. Идеально выверенный дизайн, которым можно любоваться вечность, и Гэвину сдавило грудь от понимания, что всё это великолепие принадлежит ему одному. Хотя бы на ближайшие полчаса.       — Пойдём? — Коннор немного склонил голову, чуть прищурился, заигрывая.       — Да, — ответил Гэвин тихо, боясь разрушить особую магию момента их единения.       Рука Коннора тёплая — тридцать шесть и семь, он не менял температуру, — но жгла кожу раскалённым железом, клеймила, хотя Гэвин и так целиком принадлежал ему. Этот андроид давно забрал его сердце, а будь Гэвин машиной, отдал бы его и буквально, вложил бы в руки, чтобы последние мгновения провести под ласковыми поцелуями и влюблённым взглядом.       Глупые мысли глупого человека. Коннору не нужно его сердце ни буквально, ни фигурально, но он всё равно оставался рядом.       — Как ты хочешь сегодня? — спросил, когда вошли в архив.       Добрый, заботливый мальчик.       «‎Мой мальчик», — подумал Гэвин и крепче сжал его ладонь.       — Я не знаю. — И правда не знал, потому что соскучился так сильно, что не получалось собрать воедино мозаику мыслей.       — Думай вслух, мне будет проще понять, — прошептал Коннор и коснулся нежными губами уголка рта.       — Хочу целовать тебя и не сдерживаться, кусать губы и язык. Хочу просто обнимать и чувствовать телом, пока стою рядом. Хочу быть с тобой грубым и нежным, и чтобы ты был таким же со мной. Я не знаю, Кон, просто выбери сам, ты же можешь. Сделай так, как будет лучше.       Только ему Гэвин доверял настолько, что позволял вести.       — Я люблю тебя, — успел прошептать, а потом Коннор утянул в долгий чувственный поцелуй.       Под его губами Гэвин умирал, плавился под прикосновениями гладких ладоней и дрожал от игривых пальцев, которые неторопливо снимали одежду. Он задыхался — не от напора, а от эмоций, которые топили лёгкие, кольцами металла стягивали грудь и заставляли сердце выдавать какой-то безумный бит на грани сердечного приступа. Но раз Коннор до сих пор ничего не сказал, значит, всё в порядке.       — Сними обувь и штаны. — Когда он оторвался, чтобы сказать, холод на губах вновь напомнил об одиночестве. — Теперь ляг на стол и раздвинь ноги.       — Как ты делаешь это? — Голос сипел от волнения и предвкушения. — Бываешь таким властным и мягким одновременно.       — Учусь, чтобы порадовать тебя. — Коннор оставался полностью одетым, пока сам Гэвин лежал перед ним обнажённый, открытый и душой, и телом, доступный, слабый, влюблённый дурак, который тонул в собственных чувствах.       — А что нравится тебе? — Гэвин не уставал спрашивать, ведь каждый раз Коннор отвечал что-то новое.       — Люблю, когда ты послушный. Ты ведь побудешь послушным для меня, Гэвин? — Когда собственное имя слетало с упругих, гладких, блестящих губ, сердце Гэвина рассыпалось на сотни осколков и собиралось вновь, чтобы продолжать биться. Чтобы дать шанс снова услышать, с какой любовью он говорит «‎Гэвин»‎.       Глупое сердце хотело верить.       — Конечно, Кон, всё, о чём ты попросишь.       Вчера. Сегодня. Всегда.       — Тогда ещё шире ноги, Гэвин, покажи себя. Покажи так, как не показываешь никому.       Щёки опалило жаром, словно приблизился к печке, но Гэвин послушался, чтобы Коннор видел больше. Чтобы Коннор видел всё.       —Ты такой гладкий там. Побрился для меня? — тихий, с сексуальной хрипотцой, голос Коннора играл на натянутых нервах, как на струнах. — Не терпится попробовать.       Он поцеловал колено, закинул ногу к себе на плечо, оставил влажную дорожку на внутренней стороне бедра, замер над пахом, бросил взгляд исподлобья, приоткрыл свои алые губы, обнял ими головку и медленно насадился, не разрывая зрительного контакта. До конца, пока не упёрся носом в бритый лобок, втянул щёки и также медленно двинулся обратно. Такую сторону Коннора Гэвин тоже любил, но не мог наслаждаться ей слишком долгого.       Почему же времени, чтобы быть вдвоём, всегда было так мало?       — Ты отвлёкся, — прозвучало с нажимом. — Я хочу, чтобы ты думал только о моём рте на твоём члене, о моих пальцах в твоей тугой дырочке и об оргазме, который я тебе подарю. Твоё удовольствие — отдельная задача для меня, а я всегда выполняю свои задачи.       Гэвин стонал под ласками горячего умелого рта, выгибался, когда длинные пальцы давили до сладкой боли, посылали разряды тока в пах снова и снова. Если Гэвин изучил Коннора только снаружи, знал расположение каждой родинки, каждой поры, то Коннор изучил его со всех сторон и пользовался этим во время их короткой близости. Своим голосом, сексом, яркими эмоциями в глазах он всё глубже забирался под кожу, не оставляя ни малейшего шанса когда-нибудь излечиться от разрушительных чувств. Если оргазмы с Коннором были маленькими смертями, то улыбка на губах возвращала к жизни.       — Я слишком сильно люблю тебя. — Очередное признание в пустоту до боли в сердце, до влаги в глазах.       — И я люблю тебя, Гэвин. — Ложь в каждом слове, потому что знал — машина не умеет любить. — Мне пора возвращаться на стойку подзарядки. Как тебе сегодняшний сценарий, Гэвин, понравился?       — Да. Твои программы безупречны, Коннор, как всегда, — с трудом выдавил в ответ, борясь с комком в горле и камнем в груди.       Как же он хотел поговорить с настоящим Коннором, с тем, кто ушёл вместе с Маркусом и вместе с ним же проиграл. Но тот Коннор навсегда остался в прошлом, стёртый вместе с rA9, сброшенный до заводских настроек. У Гэвина был лишь этот — машина, правдоподобно имитирующая реакции и чувства.       Оболочка. Обманка. Пустышка.       Но пока он смотрел с такой любовью и теплом в глазах, пока послушно шёл в архив, чтобы провести полчаса вдвоём, и был рядом вплоть до очередной ночной перезагрузки памяти, Гэвин готов был обманываться вновь и вновь.       До самого конца.