Коллекция девиаций

      Они виделись раз в год по человеческим меркам. В день рождения сына Господня, в день, когда Он своей силой защищал тех, кого создал. Они не могли позволить себе более частых встреч. Один — падший в своих страстях ангел; другой — вознёсшийся ради любви демон. Оба с чёрными, как смоль, крыльями — покрытыми перьями у Гэвина и кожистыми, как у летучей мыши, у Ричарда. Когда они встречались, где-то сталкивались миры, рушились Вселенные, созданные под влиянием сотни тысяч вероятностей исхода разных событий. Для каждого из них жалкий человеческий год казался вечностью, пыткой в разлуке, платой за их желания и запретные чувства.       Это их кара за то, что пошли против природы. Их наказание, их испытание. Вечно запертые в телах, похожих на человеческие, страдающие от болезней, от голода, от зимних холодов и летней жары. Среди ангелов, среди демонов, среди людей — они везде были чужими и проводили время в одиночестве, держались лишь на единственных сутках, которые могли без последствий провести вместе.       Они любили друг друга, желали, могли уничтожить. Сталкивались каждый раз, подобно метеоритам, взрывались, как умирающие в вечности звёзды, чтобы через год вцепиться друг в друга вновь.       Это была страсть — чистая и незамутнённая. Потребность друг в друге, зависимость сильнее, чем у людей от метадона. Как чесотка, но где-то глубоко под кожей, куда не добраться, пока не расковыряешь себя до самого мяса. Ричард чувствовал это каждую секунду, что находился вдали от Гэвина. Он ненавидел это ощущение всем своим демоническим естеством, проклинал его, проклинал себя за то, что позволил себе полюбить, проклинал Гэвина, что тот существовал и когда-то тысячи лет назад попался ему на пути.       Ричард видел, как умирали и снова зарождались галактики, как появилась Земля, а затем людской род. Как человечество развивалось, цивилизации воевали, уничтожали соседей и себя, заключали мир и через несколько десятков лет воевали вновь. Ричард питался душами тех, кто умирал в этих войнах, купался в их крови в стремлении хотя бы ненадолго унять этот зуд внутри, этот вечный голод, который никогда не сможет удовлетворить. Такова плата за то, что влюбляешься в ангела и тянешь его вниз.       Возможно, Гэвин чувствовал что-то похожее. Ричард не знал. Никогда не спрашивал, чтобы не тратить столь важное время их редких встреч на пустые разговоры. И Гэвин сам не рвался рассказывать. Они даже не всегда здоровались, потому что его нетерпеливый ангел сразу бросался в объятия и вгрызался поцелуем в губы. Иногда — до крови, чёрные потёки которой не пытался стереть. Он словно гордился ими, наслаждался тем, что пачкается и увязает в своём падении всё сильнее.       И Ричард наслаждался тоже.       Каждый их секс возносил его на Небеса, а каждое расставание сталкивало вниз, размазывало о земли Ада. Этими качелями Ричард наслаждался тоже. Сегодня, спустя триста шестьдесят четыре дня ожидания, насладится вновь.       Гэвин объявился минута в минуту, как часы пробили полночь и начался день Рождества. Ещё прекраснее, чем обычно, заранее обнажившийся, чтобы не терять ни секунды их драгоценного времени. Со сложенными за спиной крыльями, налитыми чернотой склерами и жадным желанием, горящим в светящихся зелёным глазами. Великолепный. Готовый к тому, что Ричард возьмёт его.       — У тебя новые шрамы, — только и успел сказать Ричард, как Гэвин накинулся на его губы.       Их зубы клацнули, столкнувшись, сильные пальцы вцепились в бока, сжали плоть так, будто пытались проникнуть в неё. Ричард в ответ обхватил горло Гэвина, оцарапал когтями, чтобы собрать с кожи капли сладкой ангельской крови. Обычно у ангелов она белая, чистая, как их душа. У Гэвина она была грязной, сероватой, но всё ещё маняще вкусной. Иногда Ричард чувствовал себя вампиром из человеческих легенд, потому что готов был испить его до конца.       Он вообще много чего был готов сделать, потому что Гэвин будил в нём монстра. Демоны — собственники, они берут своё и не отдают никому, но в случае с Гэвином всё усугубилось. Ричард хотел присвоить его так сильно, что смог бы сожрать. Если бы имел право, впитал бы в себя или забрался Гэвину внутрь, чтобы навсегда остаться вместе. И Ричарда ломало, крошило на осколки каждый раз оттого, что он не мог этого сделать.       Немогнемогнемог…       Зато ему было позволено брать иначе — метить, вгрызаясь в загорелую кожу, оставлять укусы, царапины, в миллионный раз смешивать свою кровь с Гэвиновой, чтобы замарать его ещё сильнее. Целовать так, чтобы он начал скулить и задыхаться, чтобы хватался за плечи или рога, пытаясь сдерживаться в реальности. Входить в него, заполнять до упора, вдалбливаться со всей силой этого жалкого тела, что досталось после обращения. Пить крики и стоны Гэвина, ласкать его спереди, чтобы он изливался быстрее, сжимался и дрожал в руках. Хвататься за основание пернатых крыльев, едва сдерживаясь от необходимости оторвать их.       Ричард ненавидел эти крылья. Огромные, колючие именно для него, потому что само естество, сама ангельская природа стремилась защитить Гэвина от контакта с демоном.       Такая глупость, ведь этого контакта Гэвин искал сам.       Он молил о чём-то, что не мог облечь в слова. Он царапал кожу, зная, что следов всё равно не останется. Он мучил губы своими губами, зубами, в попытках унять свою жажду. Он изгибался, красовался мышцами и заставлял хотеть себя ещё больше, любить сильнее, вколачиваться в желанное тело, пока его не переломало оргазмом.       Гэвин кончал красиво. Каждый раз — как маленькое шоу, когда он насаживался до упора, выгибался и с гортанным стоном изливался себе на живот. Его голос не был мелодичным или певучим, он никогда не был частью ангельского хора, но для Ричарда все звуки, что издавал Гэвин, слышались лучшей музыкой мира. Обычно после этого Ричард срывался сам, наполнял Гэвина своим естеством и вгрызался в плечо или шею, с которых уже давно не сходили следы его зубов.       Вот оно — ещё одно их отличие. Демона можно ранить, но невозможно клеймить, поэтому как бы ни рвал его плоть Гэвин, следов не оставалось. Ангелы же собирали шрамы, как фанатичный коллекционер марки или монеты. Каждое тело — карта сражений. Тело Гэвина — карта их страсти, их безумной любви. Эта любовь когда-нибудь их уничтожит. Ричард не сдержится и всё же оторвёт мешающие, ненавистные ему крылья. Гэвин достанет свой кинжал и тоже лишит Ричарда возможности летать. Когда-нибудь они застрянут на земле, затеряются среди людей, и только шрамы на их спинах и выпуклости на голове от спиленных рогов будут напоминать о том, кем они были.       Когда-нибудь они станут счастливыми и смогут наслаждаться своей любовью, будут делить её каждый день.       Когда-нибудь…       А пока эти чувства будут ядом отравлять их кровь и давать возможность видеться хотя бы раз в год.       — Я люблю тебя, — на прощание прошепчет Ричард, когда их время подойдёт к концу.       — Я знаю, Ричи. Я тебя тоже, — ответит ему Гэвин.       И оба сделают вид, что не слышат дрожи в голосах друг друга и не замечают, как блестит влага в глазах. Они разойдутся по разные углы Вселенной, чтобы через год воссоединиться вновь, и будут надеяться, что рано или поздно дождутся своего «когда-нибудь»...