Три минуты тишины - 2

Всегда с теплотой вспоминаю тех неугомонных ребят, умеющих с одинаковым азартом работать, любить, гулять — жить полной жизнью. С.К.Шойгу

Елена Емельянова

Тренькнул смартфон, уведомляя о новом сообщении. Я тронула экран и замерла, разглядывая мускулистый торс в вырезе опущенной до локтей форменной рубашки и мимозу в петлице. Короткое движение пальцем, и торс сменила женская спина, элегантно прикрытая тоже приспущенной форменной рубашкой, прижимающей к спине тюльпан. Еще одно движение, и я любовалась подснежниками, вместе с беретом убранными под погон. — Сволочи, — беззлобно ругнулась я, — они же в Красной книге. — Впрочем, глянув на фотографию попристальнее, я поняла, что ругалась зря: следы графического редактора были видны. — А это идея, — я набрала номер телефона. — Привет, душа моя, — ответила Маринка, — что, опять отечество спасать? — Ну почти, — улыбнулась я. — Приезжай, поговорим.

Сергей Шойгу

Дом встретил меня звуками гитары прямо у калитки. Чей-то незнакомый голос разухабисто сообщал, что «если едешь на Кавказ, Солнце светит прямо в глаз, если едешь ты в Европу, Солнце светит тоже в глаз». Причем по голосу поющего было ясно, что вот это «тоже в глаз» он придумал только что, корректно заменив «прямо в …». Я вошел во двор, мимолетно заметив, что Ленкин дом стоял темный и тихий, а означать это могло только одно — Юлька с Романом и Ксю со своим Зайцем, сопровождавшие наш молодняк на мартовские покатушки, вернулись. И привальную организовали у нас. Я угадал. За нашим столом собрались и путешественники, и родители, и Мишка, как раз отобравший гитару у невысокого щуплого парня, и молодняк. — Дмитрий Юрков, — мгновенно представился незнакомец, а кто-то из мелких, пропищав что-то приветственное в мой адрес, попросил спеть что-нибудь еще. Я присел к столу. Стол ломился от традиционных кавказских лакомств — копченого сыра, лакумов и хичинов, черемши, шашлыков, соленостей. Из невысокой вазы дивным букетом высились рулончики пастилы и колбаски чурчхелы. Ленка, улыбнувшись, поставила передо мной тарелку, кто-то сразу же положил туда шампур с мясом. На коленях с гневно-требовательным «мяу» нарисовался Мышь, которого быстро забрала Юля, а я, приступив к ужину, слушал горнолыжные разухабистые песни, да смотрел в смеющиеся глаза приемной дочки; на самом дне ее глаз сегодня таилась тоска, такая, которую вернувшиеся, еще переполненные впечатлениями, не замечали. Когда от очередного вопля «я убью тебя, досочник» с дальнего дерева взметнулась стайка потревоженных птиц, я потребовал: — Ну-ка, давайте поспокойнее! Калинкин коротко и удивленно посмотрел на меня, но, видимо, что-то понял, а потом запел «Баксанскую». Лена благодарно улыбнулась мне, выдохнула, а Миша, допев, попросил новенького: — Спой, Дим. Ту самую. Дима, видимо, его понял, взял гитару, пристроил на коленях и запел. Я не знаю, чего я ждал, но слова обожгли сразу же: — Как-то между Киевом и Минском Там, где сосны рвутся в облака, Ехали немецкие туристы, Попросились выпить молока. Маялись сиреневые дали, И казался выходкой ответ: — Эх, немчики, мы ж с вами воевали,.. Кушайте, любовь вам и совет! Двери покосившейся избушки, Отворили, радостно дыша… Маленькая русская старушка И Большая Русская душа… Денег не взяла и, багровея, Ласково прихмуривая бровь, Вскрикнула: — Вы ж нас не одолели, Пейте так, совет вам да любовь! Налетела песня удалая И ветра сменили свой маршрут. — Немчики! Я ж с вами воевала, А с потерпевших денег не берут! И её простуженные руки Бережно крестили сорванцов. — Немчики! Вы ж мне почти как внуки. — И прикрыла пальцами лицо… А потом до самого рассвета Под луной, сверкающей в реке, Спорили и пели две планеты На таком понятном языке. Сцена откровений и прощанья Стала б украшением кино: — Немчики! Родные! До свиданья! Бог простит, а я уже давно! Немчики! Мы ж с вами воевали Бог простит, а я уже давно… Гитару отобрал Андрюха, не менее меня ошарашенный песней, и, в резко грянувшем аккорде Ленку услышал только я: — А я бы не простила. Не забыла бы и не простила!

***

Когда стемнело, все переместились в кухню, опустили большой экран, прятавшийся обычно под потолком, и запустили фото-видео слайд-шоу. Чегетские выкаты сменяли Эльбрусские, вагончики — кресла, рассветы — закаты. На одном из кадров мелькнула обсерватория, и изумлённый Заяц спросил: — Как ее туда заперли? — Эпично, — мгновенно откликнулась Лена, — на танковых тягачах и со вспомогателями. — Расскажи, — потребовал я, останавливая показ. Лена кивнула. — Это самый высокогорный из папиных объектов, — справившись с волнением, заговорила она. — Строили его долго, несколько десятилетий. Я совсем-совсем мелкой была, когда туда везли линзу для телескопа. Натурально на танковом тягаче, насыпав в кузов песка, и страхуя ее со всех сторон. Иначе до обсерватории не добраться. Роза ветров там такая, что вертушкам не сесть. Это мне весело было, а папа за все отвечал, он тогда уже главным технологом треста был. Он рассказал бы подробнее, конечно, я только этот эпизод помню, потому что тогда папа нас с мамой взял с собой, да потому, что именно тогда они вместе со всей комиссией на канатке у «Приюта 11» и застряли. Олег с ребятами их снимали оттуда. — Помню я байку про переименование Девичьих кос в Левичьи слезы, — улыбнулся я. — А почему Левичьи? — Потому что фамилия директора треста была Левич, — улыбнулась Лена. — И вообще, дед, это не мне о стройках рассказывать, а тебе. Расскажи, а? — Расскажу, — пообещал я. — Фотографии посмотрим — расскажу.

***

И мы смотрели фотографии, любовались рассветами или закатами, смеялись над первыми шагами Леночки на лыжах, над страхом Романа и абсолютным спокойствием Юли, а потом кто-то разлил чай и я заговорил. …Сначала, сразу, вспомнилось детство-детство. Интернат, в котором мы жили по шесть дней в неделю, пока родители много и тяжело работали, потом — разговоры с отцом и мои первые коньки, которые отец от заводской смазки избавил в печке, но Лена требовала строек, и я стал вспоминать именно их. Первым на ум пришел Саяногорск, алюминиевый завод, общежитие ИТР, сырое яйцо на завтрак, унты, сгоревшие в печке в процессе сушки, строительные штабы — «сельские часы», если проводил их Пётр Петрович Сельский — заместитель министра строительства предприятий тяжёлой индустрии СССР. Потом вдруг вспомнил, как стал кандидатом в члены КПСС только потому, что заведующий строительным отделом городского комитета КПСС товарищ Юрчик решил меня из партии исключить. Меня, беспартийного на тот момент. Заявление написал на следующий день. А потом меня приняли кандидатом. Исключать, правда, не стали. Я говорил, говорил, говорил. О том, как замело первую очередь комбината глиноземом, и вся площадка Саянского алюминиевого завода вокруг корпусов электролиза, строящихся и пускаемых, вокруг литейного производства, сделалась припудренной, белоснежной. Впрочем, говорят, Ачинск как-то «припудрили» цементом. Рассказал о легенде — Вениамине Эммануиловиче Дымшице, человеке, который восстанавливал Днепрогэс после Великой Отечественной войны. О том, как он приехал на приемку и увидев, что мы «горим» дал мне совет: «Серёжа, вот, знаешь, ты бы поставил сюда бригадку, человек семьдесят-восемьдесят, дал бы им хороший аккордный наряд.». А у меня на объекте тогда полторы тысячи человек. Я уточнил, семьдесят всего или семьдесят еще, и когда сказал Дымшицу, сколько у меня рабочих, тот посмотрел вокруг и проронил: «Постарел. Пора уходить». Сел в машину и уехал. А через две недели подал в отставку. Абсолютно логично сразу же вспомнился и Борис Евдокимович Щербина, зампредседателя Совета Министров СССР, министр энергетики. Это он строил «Уренгой — Помары — Ужгород», это он ликвидировал аварию на ЧАЭС. Ленка смотрела на меня, вспоминающего, распахнутыми глазами цвета жидкого алюминия, внимательно примолкли детки, молчали мужики, только Калинкин что-то черкал в блокноте, да Юля заваривала очередной чайник чая. Я хмыкнул, понимая, куда завел всех, и рассказал, как когда-то спас завод, прикупив у забулдыг-мужиков за пятерку курбель, за партией которых собирались сгонять самолет почти на край земли с точки зрения нас, сибиряков, — в Винницу. А потом смеясь, рассказал, как жизнь столкнула меня — уже министра МЧС, с пожарным, вымотавшим все нервы мне на приемке завода. Тот, чуть не плача, просил его не увольнять. — Дед, я ж его сама къебенематизирую! — рассердилась и обиделась за меня молодого Емельянова. — То, что я с Гешенькой творила — марципанчиками покажется. Кто это? — Отставить, товарищ генерал! Я обещал ему, что я его не трону. — Ну я-то не обещала! — королевской коброй прошипела «дочь». — Вычислю и изнасекомлю! Если найду за что, — выдыхая, пообещала Лена. — На самом деле, Лен, увольнять надо не его, если он еще в системе, а директоров местных краеведческих музеев, кто снимает из экспозиций материалы о таких стройках, заменяя не пойми чем. Ты вот сама про ТВМК вспомни, как это было. Я, кстати, в одном музее как-то разбушевался по этому поводу. Надо будет слетать, проверить, помогло ли. — Ну слетай, — улыбнулась Лена. — Сушкой обойдешься, или Яшку одолжить? — Разберемся, — я успокаивающе похлопал ее по руке и вспомнил, как при сдаче Ачинского нефтеперерабатывающего завода кто-то сказал про время «наказания невиновных и награждения непричастных», а потом, окончательно снимая напряжение, процитировал газетную статью про медленно идущий по проводам ток. Громовой хохот буквально сотряс кухню. И в этом хохоте я вспомнил, но умолчал о неслучившемся оргазме крановщицы в кабине крана «козлового ибашенного» — все-таки вокруг были дети.

***

А потом я метнул острый взгляд на Гордеева — доктор весь вечер оставался в стороне, как и Лера — и вспомнил свою первую ЧС. Своих первых двухсотых. Двух несчастных женщин, отправившихся в тайгу за гостинцами к Новому году. И вместо чая почувствовал привкус густого, как сахарный сироп, замерзшего спирта, и даже вкус заледенелой колбасы, которую можно было только топором рубить, почувствовал. И заговорил о советской санавиации. Гордеев, Лера и Санька навострили ушки. А Лена еще шире распахнула глаза, в которых в расплавленный алюминий вплелись осколки голубого льда. Я вспоминал. И мне было остро от такой реакции слушателей. — Погодите, ребята, выберем время, я вас в свою Сибирь свожу, — откликаясь на остроту своих воспоминаний пообещал я, — весной, когда там багульник зацветет. Он, Ленка, с твоими любимыми рододендронами родственник. Посмотрите, почувствуете. — Когда-нибудь, страшно подумать, когда, — негромко проговорила Лена, а потом потянулась за гитарой: — Сбудется день иной, Тогда мы, дружище, вернемся туда, Откуда ушли давно, Тогда мы пробьемся сквозь полчища туч И через все ветра, И вот старый дом открывает наш ключ, Бывавший в других мирах. Когда мы вернемся, Разлуку изъяв из груди, Мы вам улыбнемся, Мы скажем, что все позади, Но может удастся нам снова Достичь рубежа неземного, Который легко достигался Тогда, в молодые года, Тогда в молодые года. Обнимем мы наших любимых подруг, Скинем рюкзак с плеча, В забытую жизнь, в замечательный круг Бросимся сгоряча, Там август, как вилы, вонзает лучи Теплым стогам в бока, Там тянут речные буксиры в ночи На длинных тросах закат. Когда мы вернемся, Разлуку изъяв из груди, Мы вам улыбнемся, Мы скажем, что все позади, Но может удастся нам снова Достичь рубежа неземного, Который легко достигался Тогда, в молодые года, Тогда в молодые года. Другие ребята за нами пойдут, Дальше, чем мы с тобой, А нам оставаться по-прежнему тут, Что ж, отгремел наш бой, Но если покажется путь невезуч И что на покой пора, Не даст нам покоя ни память, ни ключ, Бывавший в других мирах. Когда мы вернемся, Разлуку изъяв из груди, Мы вам улыбнемся, Мы скажем, что все позади, Но может удастся нам снова Достичь рубежа неземного, Который легко достигался Тогда, в молодые года, Тогда в молодые года. — Чертовка, — снова, как когда-то на подведении итогов, подумал я. — Пап, еще расскажи, — дернула меня за рукав младшая, а я задумался. Ленке хотелось строек, а я почему-то вспоминал юность — поездки на «картошку», археологические экспедиции, канадскую серию, которую смотрели в каком-то заброшенном селе у местного мужика в обмен на помощь по хозяйству, хоккей вообще, охоты. Старательно обходя в памяти имевшие место идиотизмы, перестройку и развал Союза, я говорил, говорил, говорил. Кажется, я никогда не говорил так много. Я не сразу заметил, что Ленки на кухне нет. Подумал, что устала она от нашей памяти — ее и моей, но остальные-то слушатели не разошлись, и я заговорил о становлении Министерства, а потом, специально для наших врачей, о первой моей эпидемии — эпидемии холеры в Дагестане. Сашка слушал и грустно улыбался. Те протоколы, которые он процитирует не задумываясь, мы тогда выдумывали на коленке. Хорошо, что рядом оказался Онищенко. Как раз когда я договорил, вернулась Ленка. Почему-то с собой она принесла три министерских ежедневника. Три ежедневника ее министерства, когда-то моего. — Пиши, дед, — буквально потребовала Ленка. — То, что ты рассказал, много круче твоего «Учебника спасателя». Это — «Учебник жизни». Ты рассказывал о людях уникальных, особенных, теперь таких не делают. Помнишь, ты как-то мне рассказывал про ребят с «Оргнефтехимзаводов»? Ну вот напиши так, чтобы искать не надо было, чтобы каждый хоть на капельку таким стал. Пиши, дед! — А ты? — поинтересовался я. — А я давно пишу, — призналась Лена. И по тому, как кивнули головами Андрей и Сашка, я понял, что она, действительно, пишет. О том, что она умеет это делать, я знал — слишком хорошо помнил написанную ею историю обо мне. *** Когда гости разошлись, я зашел в свой кабинет и по очереди открыл все три ежедневника. Знакомый летящий Ленкин почерк. Сергей Шойгу. Про вчера. Сергей Шойгу. Про сегодня. Сергей Шойгу. Про завтра. Я усмехнулся и оставил на столе «Про вчера». — Конечно, хотелось бы начать по классике: «Утреннее солнце проникало сквозь только что распустившиеся листья берёзы…» — но это скучно и банально. Моё поколение обошло стороной помпезное описание этого сиюминутного мира, хотя всю эту красоту я люблю с детства. Она, эта красота природы, одинаковой не бывает, она всегда разная, как и люди, о которых, собственно, и идёт речь в этом сборнике, — быстро писал я на чистом листе…