Три минуты тишины - 2

Елена Емельянова

Просматривая график праздничных дней, я улыбнулась: Калининградскую область я любила. И сейчас она, с учетом разницы часовых поясов, должна была стать нашим вторым «парадным» регионом. Прикрыв глаза, я вспоминала уютную резиденцию Тима на суровом балтийском берегу, абсолютно советский Калининград-Кёнигсберг, с его собором, морским музеем, маяком, могилой Канта, аистово-ветряковые поля, Куршскую косу и «Белое солнце пустыни», фашины и авандюны и настоящую жемчужинку — Светлогорск-Раушен. Я вспомнила чудный отель «Дом сказочника», игрушечный старый город во дворе, рыжуху, утащившую с балкона моего номера персиковую косточку, канатку на пляж, невероятный орган в католической капелле «Мария, Звезда Моря», променад и солнечные часы. А потом я с трудом сдержала хохот, вспомнив, как Катерина, смущаясь, вручила мне новые шорты — те, мои любимые, к слову, ультракороткие, в которых я выгуливалась по Раушену, показались слишком неприличными не ей — она-то была от них в восторге, а Тиму. — Оценила? — поинтересовался дед. — А то, — кивнула я, и только теперь заметила главное слово — Балтийск. В Балтийске — Пиллау я никогда раньше не была, а город представляла только по картинкам из путеводителя, да фотоотчетам Игорька — одного из начальников в водолазной службе деда. Но почему-то мне казалось, что он, Балтийск, должен быть похож на своего же балтийского соседа — Кронштадт.

Сергей Шойгу

Елена дремала в кресле напротив меня. Начало сегодняшнего дня ее уже прилично умотало. В этот год ей не удалось увильнуть от того, что она называла с юморком «шагистикой» — приказ возглавить коробку подразделений МЧС России поступил не от меня, и поэтому с февраля она примерно занималась строевой на всех тренировках — сначала ведомственных, а потом уже и сводных. И я даже не представлял, чего ей стоил этот парад. Сил она потратила явно больше, чем я. Хотя… — Уже? — распахнула глаза Емельянова, когда моторы взвыли чуть сильнее. — Пока нет, — успокоил я, — отдыхай, снижаемся. Лена кивнула, а я встал, прошел по салону. Мои гаврики, пользуясь короткой передышкой между мероприятиями, тоже отдыхали, и только пилоты, которым предстояло стать главными в придуманном мной действе, были на работе — борты следовали за нами в кильватере, так сказать. Через несколько минут самолёты пошли на снижение. Ленка, спустившись по трапу, изумленно огляделась — она не ожидала, что сядем мы прямо в Балтийске. Но мне сейчас было не до нее — я слушал доклад командующего. Не мог я позволить себе вольности своего предшественника, бросившего командующему ТОФ оскорбительное: «повтори». Емельянова, впрочем, тоже собралась — ее изумленный взгляд был единственным проявлением эмоций, дальше выучка взяла верх. Короткие приветствия, рассадка в машины — Лена следовала сзади, и мы поехали на базу. Ленка приникла к окну, и командующий негромко скомандовал водителю: — По центру. Я усмехнулся, поняв его. Он решил показать свой город во всей красе: Памятник воинам, погибшим при освобождении Балтийска, музей Балтфлота, Кафедральный Свято-Георгиевский морской собор, маяк — машина кружила по городу, пока наконец мы не добрались до северного мола. Шумный, запруженный людьми, сегодня Балтийск ничем не напоминал суровую базу сурового флота. Сегодня Балтийск, как и вся страна, праздновал.

Елена Емельянова

Дед принимал парад, а я, замерев на пирсе, смотрела на корабли, на его катер, на все вокруг — холодную Балтику, стальное небо, флаги расцвечивания, и снова, как бывало ни раз, видела не только их, точнее даже — не столько их. Передо мной в одном нескончаемом строю шли все парадные расчеты — реальные и киношные, боевые и победные, но все, как один — непобедимые. В этом строю ноябрьские заледеневшие колонны вдруг сменялись фигурами двух легендарных маршалов: командующего и принимавшего парад Победы Рокоссовского и Жукова, а потом, вслед за двумя гарцующими конями вдруг возникали машины Салюкова и Шойгу, а впереди возглавляемой мной коробки шел Бессмертный полк. Я смотрела, смотрела, смотрела, смотрела, и мне казалось, что все эти люди — павшие и живые, прошли, перепахали меня саму, что это их ниточки жизней соткали алый стяг Победы. Мысли вились злобным пчелиным роем, нестройные сумбурные, несформулированные до конца, и я не понимала, как все это доформулировать, выкристаллизовать, но точно знала, что это верно, точно и единственно правильно.

Сергей Шойгу

Емельянова, распахнутыми глазами смотрящая на разворачивающееся действо, была такой непривычной, такой взволнованной, но в то же время настолько знакомой, настолько своей, что я улыбнулся. Собственно парад закончился, но строй и люди не расходились, ждали воздушной части, еще не представляя, какой она будет. Не до конца представлял и я, напряженно вглядываясь в небо, где под нарастающим ревом с двух сторон мола вдруг появились два МИГа. Они сближались, готовясь начать свой победный вальс, и в какой-то момент почти замерли. И я был готов поклясться, что как минимум Волохов и один из пилотов сделали то, что делал я под сводами Спасской башни — перекрестились. А дальше не осталось ничего — только мастерство пилотов, выводящих в небе одну фигуру высшего пилотажа за другой, сходясь максимально близко, потом разлетаясь вновь, распушая свои крылья как капюшоны опасной змеи в невероятных «Кобрах», зависая в «Колоколах» и пикируя, опасно сближаясь с водой. Засмотревшись на мастерство Васильева и Власова, я не сразу заметил, что внизу, на воде, два катера танцуют свой вальс, тоже то сталкиваясь носами, то совсем притираясь бортами, то расходясь, в какие-то моменты копируя движение самолетов. А абсолютно неожиданный — или ожидаемый — не зря же здесь, на Балтике, было столько готики, что даже Морской собор флота был открыт в здании старой кирхи, да и музей флота был в здании псевдоготического стиля, орган все подгонял и подгонял технику, не давая ей возможности отступить.

Игорь Волохов

Серега и Валера творили что-то невероятное — сближаясь, расходясь и снова взмывая в самое небо, так высоко, так невероятно, что терялись в стальной высоте. — Молодцы, ребята, молодцы, видели бы вы себя с земли! — хвалил я толком неслётанную двойку, но хвалил искренне, ибо чувствовали себя и машины эти двое так, словно всю жизнь летали в тандеме. — Ну и выводи на «Колокол», — отдал я команду на крайнюю фигуру высшего пилотажа. — Вас понял, заход на «Колокол», — откликнулся Власов. Машины пошли вертикально вверх, разрезая узкими носами воздух. Я любовался красотой полета, и даже не сразу услышал Валеру: — Вошли, «Колокол»! — но машины не успели еще опустить носовую часть в горизонтальную плоскость, как в динамиках резко зазвучал Серега. — Отказ второго двигателя! Запуск! Не запускается! — Садимся! — принял решение Власов. — Запуск! Не запускается! Пикируем! — откликнулся Сергей. Я нашел взглядом оба МИГа, стремящиеся к земле в жутком пике, и для меня перестало существовать все вокруг — были только эти две машины, Серега, Валера, я и тонкая ниточка связи между нами. — Уходите на посадку! На посадку — это приказ! — я даже встал, словно бы это могло усилить команду. — Пикируем! — не согласился со мной Сергей. — Садимся! — продублировал меня Валера. — Пикируем! — Серега, Серега, на посадку, — я, не отрываясь, смотрел на самолеты, а они, сходясь все ближе и ближе в этом падении, кружили так, что стали похожи на два стальных веретена. — Пикируем! — Сокол-один, Сокол-один, выравнивай, — командовал я. — Надо турбину раскрутить, — все еще не соглашался со мной Васильев, — Валера, уходи! И тут я увидел всю картину целиком: стремительно приближающиеся к воде машины, замершую толпу на пирсе. — Полторы, выравнивай! — Валера, уходи! — Выравнивай, Сокол-один, выравнивай! Метров семьсот осталось, на одном сядешь! — но Сергей упорно сражался с турбиной. Он, на его машине в цветах флага Победы, просто не мог иначе, и я на его месте, думал бы также, но… — Запуск! Не запускается! Валера, уходи! — Одиннадцать два нуля, выравнивай! — кричал и Власов. — Серега, прыгай, прыгай, его не выведешь, это приказ, Серега! Его не вывести, не вывести! Прыгай! — кричал и я. — Запуск! Есть! — радостно зазвенел голос Сергея. — Валера, выводи! — Форсаж! Машины ушли на аэродром, их уже сменил «Кубинский бриллиант», а я слышал переговоры Валеры и Сереги, который, оправдываясь, говорил, что чувствовал, знал, что запустится, что вывернется. А над морем, над нами всеми гремело: — Я самолет с душою человека С особой геометрией крыла! Я самолет с душою человека С особой геометрией крыла! *

Сергей Шойгу

— Форсаж! — одними губами выдохнула Ленка, сжимая перила до хруста пальцев. — Выводите же, ну! — Все будет хорошо, — я сжал Ленкину руку, лежащую на перилах, своей ладонью. — Не сегодня! — Само собой, — улыбнулась Лена, провожая взглядом уходящие на посадку борты.

***

— Дед, пообещай, что домой мы вернемся без приключений, — попросила Лена вечером, устраиваясь в своем кресле в салоне моего самолета. — Падение в Балтику еще одного нахала — это же не приключение? — иронично усмехнулся я. — Это явление штатное, — хохотнула Лена, — ожидаемое даже. И я традиционно не буду предлагать помощь, — напомнила она один из прошлых эпизодов.

***

В иллюминаторы уже были видны очертания Кубинки, когда летящие по бокам от нас МИГи вдруг снова раздули капюшоны своих крыльев в «Кобрах», а потом закружились, разбрасывая вокруг себя салютные искры — для нас и для всего личного состава аэродрома, уже видного даже с неба. — С праздником! — в очередной раз проговорил я. — С Днем Победы! — очень торжественно откликнулась Емельянова.

Елена Емельянова

Журналисты привычно атаковали Шойгу, едва он появился за воротами Кубинки. Он посмотрел на меня, но вклиниться в многоголосый гомон не было решительно никакой возможности, и я предоставила генералу армии разбираться с прессой самостоятельно — в конце концов, он и это умел не плохо, чего одна прессуха на ступеньках «Октябрьской» стоила. И я уже хотела уехать, когда до меня долетел вопрос Шевелевой-Шубиной о том, как и кому в голову пришло устроить сегодняшнее действо. Я замерла. Мне и самой было интересно, что ответит дед. — Знаете, Лидия, — неожиданно серьезно начал он, — тот светлый май был прекрасен поставленной точкой, точкой окончания войны. Она, эта точка, кого-то вернула домой, кому-то вернула родных, увы, не всех, не всем… Но в последнее время слишком часто наши некоторые, — СК остановился, и в этой паузе явно услышалась, по крайней мере мне, коронная фраза нашего коллеги-министра, — делают все для того, чтобы память о тех страшных годах и том светлом мае стерлась, правда исказилась, чтобы точки стали многоточиями или, что ещё хуже, запятыми, и мир, мир вообще стал другим. И способы выбирают для этого самые разные, но все как один мелкие и пакостные. Вот одним таким способом был, вы не поверите, подаренный вальс. И тогда, надо сказать, два офицера подарок восприняли так, как должно, не позволив нанести непоправимого вреда, а мне показалось, что вальс, точно такой же, как танцевали наши отцы, деды и прадеды на площадях крупнейших городов освобожденной Европы, должен быть непреложным спутником Дня Победы. И танцевать его надо не только на площадях, но и в небе, и на воде — везде. За нас за всех, живущих ныне и за тех, кто этот день нам подарил. — Я к тебе на майские приеду, Тихо сяду рядом и шепну: «Здравствуй, дед, спасибо за Победу, За меня, за май, за тишину**», — негромко проговорил кто-то из журналистов, а я поняла, что еще чуть-чуть — и я заплачу. — Вот именно, — кивнул услышавший это дед. — За меня, за май, за тишину. С праздником! С Днем Победы!