Три минуты тишины - 2

Елена Емельянова

Обещание ждать дома я не сдержала: слишком дергались и Юля, и я сама. И наплевав на все и вся, мы поехали искать мелкую. Впрочем, передергаться толком мы не успели — Юля и машина нашлись в километре от поселка, прямо в поле. Причем машин на поле рядом было несколько. И две машины, кроме Юлькиной, были мне знакомы. Сестренке, впрочем, тоже. — А он-то тут что делает? — она изумленно смотрела на огромный тяжелый Аурус, рядом с которым два джипа смотрелись мальками на фоне кита. — А это не ко мне, это к папе твоему вопрос, — я решительно свернула в поля.

***

Кольцов, по-мужицки небрежно закатав рукава дорогой рубашки, вовсю руководил выводком своих помощников, пытающихся наладить систему буксировки Юлькиной машины. — Угомонитесь, Тимофей Ильич, — остановила Кольцова я, — я сейчас позвоню нашему трактористу, он живо ее вытащит. — Вот еще, — осклабился Кольцов. — Сами с усами. — С усами, а точнее, с вибрисами, у нас хвосты, а мы так, прогуляться вышли, — отбрила я. — Что случилось-то? — Да у этой … руль заклинило, вот и снесло ее в поля. Повезло, что в поля, а не в дерево, — спокойно ответил Тим. — Впервые такое везение вижу. Видно там кто-то, — он поднял глаза вверх, — очень-очень бережет ее. — А нету там никого, — дерзко вылезла Соловьева, — некому беречь. Я не крещенная! — А это неправильно, — вдруг очень серьезно проговорил Кольцов. — Исправить надо. — Вот и исправляйте, Тимофей Ильич, — вдруг хихикнула сестренка, — сами же спасли только что! Отличный крестный получится! — Да и из тебя крестная выйдет на диво, — неожиданно для самой себя проговорила я. — Юль, что скажешь? — А понятия не имею, — взъерепенилась вдруг Соловьева, но потом несмело улыбнулась и кивнула, — я согласна. — Вот и славно, — потерла я руки. — Сейчас все организуем! — Я сам организую, — отказался Кольцов. — Пожелания есть? Тезки отрицательно помотали головами, а я вдруг кивнула, вспомнив с каким придыханием Сергей рассказывал о «Патриоте», и проговорила: — Главный храм армии. Дед оценит. Кольцов понимающе кивнул.

Александр Ветров

Я понимал, что Саша будет стараться максимально быстро, но то, что помощь придет спустя буквально три часа — не ожидал. И у помощи был шум вертолетных винтов и громкие голоса врачей и психологов. Романова ожидаемо умчалась в лагерь соседей, в качестве аргумента пробормотав, что каравелльцам надо помогать, иначе мама не поймет. И я, надо признаться, ненадолго завис, пытаясь понять, как соотносится с Еленой Емельяновой Каравелла, пока, вдруг не включился, сообразив. Вся деревня сбежалась смотреть на вертушку, на то, как сами собой взметнулись несколько палаток, как врачи приступили к работе. Я понимал их интерес: профессионализм прибывших был по-настоящему красив. Стандартная сортировка, стандартная подготовка к эвакуации — вбитые еще Ковалевым термины вспомнились сами собой — это было завораживающе. А потом было вообще невероятное зрелище: прилетели явно вызванные на помощь кем-то из медицины катастроф две вертушки «Вертикали Т» — нашего тверского вертолетного отряда. Знали они или нет, что пострадавшие — дети, но на посадку они заходили четко и выверенно, как на параде. — С мелкими разобрались, — незаметно подошедшая Санька заставила меня подпрыгнуть. — Взрослыми занялись. — А их там много? — поинтересовался я. — Да я про местных, — уточнила Саша, — ФАП тут года три как закрыт. Так что нашим работы еще часа на три-четыре. Пошли в лагерь, товарищ майор обещал потом к нам зайти.

Андрей Гордеев

…Когда Прохоров впервые появился в нашем доме, он показался мне несколько раздолбаистым с его шуточками-прибауточками. Посерьезнел он только тогда, когда травмировалась тетя Лена. И то мне показалось, что из-за ее должности. В лагере каравелльцев Константин тоже шутил и балагурил, веселя детей и селян. Но сейчас, на скамейке у кострища, сидел уставший человек, умудрявшийся, правда, явно через силу улыбаться нам. Мы переглянулись с Сашенькой, она привычно поняла меня без слов, включила горелку, поставила воду для чая.

***

Константин прихлебывал горячий чай, ворошил палкой угли, а я завидовал. Дико и нелепо завидовал. И дал себе слово, что когда-нибудь буду также устало сидеть у костра после успешно выполненной работы. Сашка, привычно прочитав мои мысли, взъерошила мои волосы, присела рядом. Прохоров глянул на нас и голосом мультяшного жука прожужжал понимающе: — Эх, молодежжжжь…

Наталья Бахметьева

Андрей нехорошо морщился, так, как в первый день нашего знакомства, когда уговаривал своего тезку, чью фамилию я не запомнила, пойти поддержать жену, ибо они только что потеряли ребенка, промариновав жену в родах два дня. Подозреваю, что и я выглядела также, как в тот памятный день, когда была измотана смертью пациентки, ссорой с Колмогоровым, переездом и новой работой, к которой я приступила так по-боевому. — Ну тут все однозначно, — Лазарев говорил глухо. — Амниодренаж, септостомию и окклюзию пуповины отметаем. Что остается, Павел? — Лазерная коагуляция патологических анастомозов, — выдал Саморядов быстро и четко, как на экзамене, а потом посмотрел на меня. — Готовить операционную? Андрей что-то прочитал в моих глазах и ответил вместо меня: — А это вы нам скажите, доктор, — и посмотрел на Павла Олеговича так, что я мысленно расцеловала мужа: во взгляде Андрея была и гордость за уже давно не интерна, и напоминание, что он, по Мишиной терминологии, «уже большой», и обещание надежной страховки рядом. — Готовьте операционную, — распорядился Саморядов, — и пошустрее разворачиваемся!

***

Павел и Надежда были хороши. «До невероятности хороши», — сказала бы Лена. И нам с Андреем только и оставалось, что стоять, скрестив перед собой руки, смотреть на мониторы и ждать, пока Надя обработает последствия лапароскопии. По крайней мере, ни Андрей, ни я не предприняли ни единой попытки вмешаться. — Теперь наблюдай, — без нажима посоветовал Андрей Пашке, — ежедневно, а лучше чаще. И тяни. Дай Бог, дотянем еще несколько недель.

Сергей Шойгу

— Дед, а как твое писательство? — Ленка смотрела хитро-хитро, как лиса Алиса. — Пишу, — суховато ответил я, точно зная, что если Емельяновой что-то взбрело в голову, то лучше ей это дать, иначе возьмет сама, а потом заявит о священном праве собственности, и хорошо, если по-русски, а не на латыни. — Помаленьку. — Да? — хитрость зашкалила. — А мне показалось, что ты тут снова в воспоминания ударился. — Когда? — удивился я. — Да когда мы Мыша из наволочки извлекали. Я стал вспоминать, потом сообразил, а сообразив, отрицательно качнул головой: — Нет, Леночка, это другое. Это я летунам один из экипажей напоминал, тогда они молодые были, ну почти неопереныши. А сейчас настоящие орлы. Хотя ты права, история была знатная! — Расскажите, Сергей Кужугетович, — негромко проговорил зять. — Да особо не о чем рассказывать, Роман Георгиевич, — предпринял я последнюю попытку отказаться, но бросил взгляд на чайник. Юля взгляд проследила, встала, включила чайник. А я начал говорить. — Эта старая история, еще до меня была, в тот период, когда мы с недопартнерами дружить пытались. Тогда мы первую «Горгону» во время совместных трансатлантических учений испытать решили. А наша медуза не только нам интересна была. И едва наш «Белый лебедь» стал невидимым, — Лена на этих словах как-то дернулась, — выяснилось, что Ту-160 командиру не подчиняется, управление им перехватили. Я только представить могу, как тут, на земле, все встали на уши. Но, говорят, бегали все так, словно не пятки горели, а все, целиком пылали. Наш с «ихним», — я сознательно исковеркал слово, — несколько раз говорил за пару часов. Самолет вместе с экипажем и инженерами уничтожить готовились, но обошлось. И летуны сработали, буквально в замочную скважину просочившись, дабы «закладку» деактивировать, и партнеры помогли, спутник заблокировав. Закончилось все это феерическим салютом по террористам. Юля поставила передо мной чашку чая, а я внимательно посмотрел на Емельянову. — Папин одноклассник, дед, в этой истории замешал был. Я ее в Энгельсе от него слышала. В который раз убеждаюсь, что не мир широкий, а тропинки узкие. И это хорошо. Юль, а можно и мне чайку?

Андрей Лазарев

Павел смотрел мертво и мимо меня. — Не помогло? — я проговорил то, что не мог сказать младший Саморядов. — Не помогло. Посмотрите ее, Андрей Павлович. — Ну пойдем. В смотровой обнаружилась буквально черная Наташа. Я глянул на монитор УЗИ, и то, что я там увидел, заставило, наверное, почернеть и меня. — Единственный вариант — внутриутробное переливание крови, — Наташа говорила спокойно, — кесарить пока нельзя. Донор явно нежизнеспособен. Пациентка заплакала, а я прихватил Наташу за плечо. — Позвольте, — Наташа встала, а я сел к аппарату. Я осматривал девушку и понимал, что жена — права: предложенный ею вариант был единственно возможным. — Собирай консилиум, — распорядился я.

***

Базанов ожидаемо орал, что мы сошли с ума. Алла очень спокойно и очень уверено говорила, что это невозможно, а я, искоса поглядывая то на Наташку, то на Саморядова, набрасывал список необходимого оборудования и состав операционной бригады. — Коллеги, одно неверное движение и у нее не будет ни одного ребенка, — еще раз попытался возразить Базанов. — Нужно бороться! — вмешалась Наташа. — Ты же уже все решил? Тогда — действуй, — Олег Викторович, глядя на меня, не улыбался, говорил очень серьезно.

***

Главное правило, которое мне с детства прививал отец кроме его коронного «ты должен», было «не врать». И сейчас, стоя перед перепуганной девчонкой, я, рассказывая о предстоящей операции, не без труда подбирал слова: — Если я ошибусь, то один ребенок погибнет. Но я постараюсь не ошибиться. И девочка, глядя на меня огроменными тревожными глазами, кивнула головой: — Я согласна.

***

Операцию со всей огромной, в десять человек бригадой — анестезиологи, трансфузиологи, лаборанты, анестезиологи прогнали пошагово, и сейчас, стоя под ярким светом, я старался абстрагироваться от всего, кроме девочки и мониторов. — Поехали! Никогда раньше я не думал, что игла может быть такой страшной. Мне надо было попасть в вену, именно в вену, не в артерию. И при этом умудриться ее не проколоть. Я, кажется, даже дышать перестал, выдохнув только тогда, когда передал шприц с кровью лаборанту. Пока ждали результатов анализа, пока переливали кровь, пока мониторили итоги, я старался не думать, не предполагать и даже не верить. А еще я не смотрел вверх, чтобы сейчас не столкнуться с горящими глазами Наташи, маячившей за стеклом операционной. И только когда довольно выдохнул Пашка, а что-то невнятно пробормотавший о богах Донцов вышел вон, я выдохнул.

***

Наташа нашлась в кабинете. Поджав ноги, завернувшись в плед, она сидела на диване, недовольно глянув на меня, открывшего без стука дверь. — Чем занимаешься? — поинтересовался я, садясь рядом. — Думаю о тебе, — призналась Наташа. — Сегодня впервые очень… Она не договорила, пытаясь жестом описать поток ее мыслей, а я не стал уточнять и просто сообщил: — А я никогда не переставал думать о тебе. — С тех пор, как лечил меня от ангины? — Нет. С тех пор, как увидел, что охранник не пускает тебя в ворота.