Три минуты тишины - 2

***

- Я потерял ее. Я потерял мою Кэт, - нетрезвый Граф выглядел и звучал страшно... Лена, одной из первых узнавшая о том, что пока Бестужев играл, Алису сбила машина, и сколь не билась вся областная - в операционную вошли и Юра, и Олег, и почти вся гвардия учеников - спасти ее не смогли, помчалась (Андрей страшно ревновал, но сам отвез жену в Кубинку, посадил на борт и остался на поле, вспоминая полные боли глаза генерала Емельяновой и даже не представляя, в какой океан той самой боли ей предстоит шагнуть) в Приморск. Граф был страшен. Он порывался крушить уютный домик у моря, стаканами - не пьянея - пил крепкий алкоголь, смешивая по кругу водку и коньяк - виски в баре Графа почему-то не было - и говорил, говорил, говорил. Говорил, почти не переходя на русский, говорил на страшной смеси всех мыслимых и немыслимых языков, из которой Лена определила добрый десяток европейских, да понимала, что звучит еще и какая-то помесь восточных... В дом в эту страшную ночь заглядывали и Юра, и Кречет, и Ястреб и даже Петр I, но дальше порога не проходили - Лена выгоняла всех прочь, точно зная, что такого Графа видеть не надо никому. Ей бы тоже не следовало, но... Она тогда еще не знала, что ей предстоит слушать такие разговоры долго, пугаясь за сорвавшегося в пике Бестужева, пугаясь столь сильно, что это станет видно всем, и тогда Юлька, у ноги, как сплюнет, скажет: - Пусть. Ему пока можно. Я присмотрю...

Елена Емельянова

О том, что мой самолет Кавказ не принял, Графу очевидно сказал Ястреб. Ничем иным я не могла объяснить себе фигуру Бестужева у трапа. Он шагнул ко мне, стиснул меня в объятиях, а я старательно не смотрела в его сторону, боясь начать оценивать, сравнивать, боясь напомнить все то, что он выплескивал в страшную ночь... - Я поседел, - Граф провел ладонью по жесткому ежику волос. - Вижу, - уронила я, позволив себе буквально упасть в машину, дождаться, пока сам Граф сядет за руль и, открыв окно, закурить. Я не спросила и не сказала, куда мы едем, Граф не спросил и не сказал, куда меня везет - о том, что куковать мне в Приморске минимум сутки, меня успели предупредить синоптики СК и мои, - но почти не удивилась, когда машина затормозила у хорошо знакомого дома. Дом тоже изменился, как и его хозяин. Он потерял женский уют, но обрел мужскую аскетичность, и в этой аскетичности был весь Петр. Скупой, но не скудный ужин, янтарное ледяное вино - я хмыкнула, вспоминая любимый роман - и нарды на журнальном столике, старые, явно повидавшие мир; маленькие костяные зары - Граф удивлял все сильнее и сильнее. Мы не говорили, мы перебрасывались короткими даже не фразами - междометиями, пили вино, и меня отпускало - слишком уж тяжелой была командировка. Увидев, что я засыпаю, Граф отвел меня в комнату, уже полностью готовую для сна, и я провалилась, канула в сон, как в пучину.

***

Тут, на юге, под стрекот цикад и плеск волн, спалось невероятно. Но внутренний будильник сработал вовремя, и в шесть утра я была на ногах. На удивление, Граф не среагировал на шум внизу, не появился на запах кофе, который я традиционно сварила по особому рецепту, и я, наплевав на приличия, завернувшись в явно специально для меня оставленный палантин, ушла к морю. Вода обожгла, но приняла, и я уже через секунду забыла о стиснувшем тело ознобе... "Это наше море, оно всегда вынесет нас на его волнах", - вдруг всплыла в голове чья-то фраза из далекого прошлого, столь прочно забытого, что я уже и не помнила, чья. Только знала точно - прошлое это было важным, опорным. Это прошлое обладало потенциалом будущего, стоит только сойтись паре расходящихся векторов. Но понежиться в волнах мне не удалось - в дверях дома появился Граф, так заметно взъерошенный, что стало ясно: он задумывается о смене профессии. В несколько мощных гребков я достигла полосы прибоя, встала, махнула рукой. - Доброе утро, - донеслось с берега. - Доброе, - мой ответ унес ветер...

***

Пока Граф творил завтрак, я, прихватив чашку остывшего кофе, наугад взяла книгу, открыла, почему-то загадав даже не любимое число. И рассмеялась, читая: - Не отказывай себе в слабости… Покупай любимые сладости… Утром встань хоть чуть-чуть позднее, Ведь поспать иногда важнее! Поиграй полчаса с котом, Отложив дела на потом! Выпей кофе с воздушной пенкой, Из блондинки вдруг стань шатенкой! Съешь сама килограмм клубники! Окунись в любимые книги! Не пытайся найти ответы, Босоножки смени на кеды! Или сделай наоборот, Ведь каблук тебе так идёт! Полюби себя, без сомнения, Невзирая на чьё-то мнение! Не берись ничего доказывать! И не бойся порой отказывать. Пусть другие за что-то ратуют - Сделай то, что тебя порадует! Иногда может жизнь наладиться От покупки простого платьица. От десерта большого вкусного Или даже от блюза грустного… От бокала вина холодного И поступка чуть сумасбродного! В нашей жизни должны быть радости – Ну, а сила нередко - в слабости*… Граф посмотрел изумленно, я вслух прочитала последний куплет, на что тот помотал головой: - Не мое. Не люблю стихи, - признание прозвучало странно, учитывая, как минимум, песенные эскапады Петра Павловича, но я пропустила эту нелогичность мимо: она была не важна. Блинчики на завтрак, кофе, на этот раз просто крепчайший ристретто, выплюнутый кофемашиной, и мы вышли на террасу, покурить. Разговор снова не складывался, снова был теннис из полуфраз, а потом, даже не ясно почему, Граф стал вспоминать. Сначала судьбу женщин-офицеров КГБ СССР - я слушала, понимая, что если сейчас и он выдаст что-нибудь из серии облегчения судьбы отдельно взятой, но неизвестной науке кобылы - я уеду. Но это воспоминание прошло. Кануло. А потом пришли воспоминания еще более ранние, но не мои - Бестужева. Курсанта Петра Бестужева, вошедшего благодаря или головотяпству, или раздолбайству, или чему еще во главе разведроты за речку. Вошедшего неожиданно для него самого во главе пацанов, что были иногда чуть старше его. Петр вспоминал, потягивая сигарету, посмеиваясь, а мне стало холодно на жарком летнем южном солнце. Ибо моя селигерская "килечка под водочку" - традиционная рюмка по приезду, когда и консервы, и водка были если не холодными, то ледяными - с задачей охлаждения успешно справлялся отсек для банок моего бардачка или чей-нибудь штатный холодильник - ни в какое сравнение не шла с горячей килькой на завтрак, обед и ужин под сто граммов теплого же спирта: из-за головотяпства снабженцев вместо разнообразия консервов в роту доставили только кильку, ну а спирт, он и в Африке спирт... Петр вспоминал АПС у лба генерала, только что отдавшего невыполнимый приказ. Петр вспоминал дрова на БМП и чудом оставшегося в живых друга: именно из-за тех самых дров тот оказался чуть выше точки поражения влетевшей в БМП и неразорвавшейся гранаты. - У него теперь два дня рождения, - усмехнулся Петр, внимательно глядя на меня, и почему-то я точно знала: он назовет дату, красующуюся в моем паспорте. Знала и не ошиблась. А еще я поняла одно: ничего-то я о Графе до сегодняшнего дня не понимала. Догадывалась о многом, видела многое, сама что-то творила. Но не понимала... Точнее - понимала далеко не все. А Граф, заметив мурашки на моих плечах, усмехнулся, набросил мне на плечи ветровку, но воспоминания не прервал. И я вместе с ним оказалась на взлетке гражданского аэропорта, а этот красавец вместе со своим напарником с полным БК оказались вдруг в мирном городе... Наведенный ими шухер в аэропорту я представить не могла, а вот очень специфический запах пороха, пота и крови почувствовала, а потом и увидела двух уставших мальчишек, уснувших прямо на полу аэропортовского коридора, пока комендант соображал, что же делать с такими красивыми и нарядными гостями...

Петр Бестужев

Елена Емельянова смотрела на меня расширившимися глазами, а я вел ее по моей памяти, вел, и остановиться не мог: меня, что называется, несло. Елена курила, прикуривая одну сигарету от одной, Елена ежилась под ветровкой, но слушала не перебивая, так, как могла только она: иногда глядя на меня в упор абсолютно змеиным взглядом, иногда отворачиваясь, опираясь на перила террасы, иногда отвлекаясь на пепельницу. Но я точно знал: она слушала и слышала. И дату для рождения Славки вычислила, как вычисляла всегда третью производную - влет. Мне надо было бы остановиться, но я не мог. Она одна, наверное, имела безусловное право на эту правду: слишком давно она ее ждала - рассказанную Гошкой в чешской пивной историю я помнил. А еще мне хотелось, чтобы об этой части знал кто-то еще, кроме "отцов-командиров". И я сам не мог понять, почему именно ей, одной из нас, и так знающей очень много, я решился доверить эту правду, ведь было дело, когда коллега, знавшая меня просто как талантливого юриста, немного повоевавшего в прошлом, спрашивала меня о войне. Мы тогда с ней курили после тяжелейших переговоров, в которых именно ее чутьем нашли консенсус, и я многое мог бы ей рассказать, но не стал, пожалел, отделавшись скупым: "Не надо, Светлана Евгеньевна, было очень страшно"... Кстати, надо бы ее найти...

***

Мои возлияния прекратил, вероятно, на мое счастье, Ярослав: синоптики дали новый прогноз, Емельянова могла лететь дальше. Она собралась в три секунды, я стрелой домчал ее в порт, она привычно попрощалась, стала подниматься по трапу, но вдруг развернулась, сбежала вниз, ко мне, остановилась, словно перед прыжком в воду и все-таки проговорила: - Береги себя, - и помчалась в салон, но ветер донес до меня и вторую часть фразы, предназначенную мне, но не сказанную в лицо, - и всех... - Есть, товарищ генерал, - ответил я, но она меня вряд ли услышала...