Танцующая среди пепла

      Движимые слепой яростью повстанцы, словно сорвавшиеся с цепи собаки, уничтожали все, до чего только могли дотянуться жадные руки. Пусть их лидеры до хрипоты в горле кричали о благородных целях, а сердца их преисполнялись искренней жаждой справедливости, но теперь, когда кипучий энтузиазм распространился на толпу бестолкового, безумного и обиженного на жизнь отребья, смертный приговор был подписан всем — и мирным жителям в том числе. Никто не занимался эвакуацией простого люда, до них просто не было дела. Мелкие торговцы, ремесленники, да даже не нажившие особых благ подвергались актам бессмысленного насилия и мародерства. "Нечего своими налогами было спонсировать обнаглевших тварей", — слышалось от одной лавчонки к другой. Мужчин избивали прямо на глазах их жен и детей, ведь они, согласно безапелляционной логике, своим бездействием поддерживали нынешнюю вертикаль власти, а отсюда следует, что были такими же врагами. Совсем еще маленьких детишек отрывали от родителей — будущее поколение нуждалось в правильном воспитании. Особо недовольных сжигали в их собственных домах. Зато готовых встать на сторону "порядочности" бурно приветствовали в своих рядах. — А что до нашего прихода оружия в руки не брал? Кишка тонка? Ну ничего-ничего. Сейчас быстро закалишься, — хлопали по спине очередного новоиспеченного товарища. Но счет искренних единомышленников шел на единицы. Десятки и сотни, перепуганные до смерти и не надеющиеся на защиту со стороны регулярной армии, рассчитывали таким незамысловатым представлением просто сохранить свою шкуру.       Застигнутое врасплох войско терпело одно локальное поражение за другим. Ему мешала всенародная паника и отсутствие четких указаний со стороны вышестоящих лиц — на разработку какой-либо тактики не было времени, да и в первые моменты столкновения потери были настолько ужасающими, что даже примерных цифр никто озвучивать не брался. — Нам нужно просто продержаться до прибытия стражниц, — как можно увереннее говорили командиры, — Задача не настолько трудная, как вам может показаться. Просто наступление противника было внезапным! А вот если бы мы были готовы... Бойцы опытные были готовы рассмеяться ораторам в лицо от такой неумело подобранной лапши. Впрочем, даже зеленым было понятно, насколько эта аргументация притянута за уши. Выражение "задача не настолько трудная" так и вовсе звучало издевательски. Особенно сейчас, когда десятки бойцов в жалких попытках удержания каждого здания центральной улицы клали свои головы. От построенных на скорую руку укреплений было мало толку. Да и преимущество в знании местности было, скорее, на стороне врага: повстанцам был знаком каждый канализационный люк, каждая живущая в стоках крыса. — И все-таки защита престола является нашей работой, — шептались меж собой солдаты, — Вряд ли стоит надеяться на помощь извне.       Боевой дух иссякал на глазах, надежда на переломный момент таяла с каждым потерянным клочком земли. Все чаще молоденькие ребята выбирали путь дезертирства, про себя проклиная тот день, когда решили пойти на службу. Конечно, находились и те, кто был готов пожертвовать собой во имя выполнения долга. Такие со всей присущей им страстью рвались вперед, в бой. Кого-то их пример вдохновлял даже подталкивал к такому же отчаянному героизму. Но находились и те, кто такие инициативы определял как наивность или глупость. — Дурачье. Наслушались сказок, а теперь, аки герои, лезут впереди паровоза, — качал головой старый вояка. Уже и не сосчитать, скольких таких ему довелось пережить. Сначала, по юности, по наивности, он пытался таковых облагоразумить. В спешке подбирал какие-то аргументы, переживал смерти так, будто сам был палачом. Не те слова озвучил, не с той интонацией... Потом, наверное, стало проще. Пропало желание кого-либо переубеждать, бремя ответственности за их жизнь не препятствовало крепкому сну. Может, секрет и вовсе в том заключался, чтобы здесь, на службе, не привязываться абсолютно ни к кому. Держать всех на такой дистанции, чтобы не было больно от очередной потери. — Почему же дурачье? — отвечал ему юнец. Он, даже не догадываясь о том, что пришлось пережить собеседнику, поражался и даже откровенно негодовал от такой однобокости суждения, — Дурачье проживает жизнь без какой-либо идеи, без какой — либо цели, без мотивации. Просто плывут по течению, надеясь со временем со всем разобраться, найти хоть какой — то смысл. У них же цель есть. Пусть и совершенно непонятная тебе. Они сделали свой выбор, ты сделал выбор свой. Так будь добр, прими его и уважай. Мужчина только усмехнулся и покачал головой. "Ну что за поколение пошло?" — задавался он вопросом, — "Принимать и уважать чужую дурь? Из нас вон это ребячество ремнями выбивали, а эти... неженки. Уважения им подавай! Ха!" Но вслух он своих мыслей не озвучил. В конце концов, перед ним еще сидел ребенок. Пусть и мнящий себя ровней человеку опытному. Незачем нагружать его пытливый ум. Он не поймет. Не сможет, даже если искренне захочет. Ведь есть вещи, которые обязательно нужно прочувствовать на собственной шкуре. На словах выходит совсем не то, даже если подбираешь их, как писатель, с особой тщательностью. Старый вояка к таковым себя не причислял, а потому отделался коротким: "Уважение, знаешь ли, еще заслужить нужно."       Но не только солдаты задавались такими философскими вопросами. На крыше одного из устремляющихся ввысь зданий виднелся хрупкий силуэт совсем еще юной девушки. Принадлежал он бывшей хранительнице Сердца Кондракара, Вилл Вандом, ныне совершенно на себя не похожей. Измученная постоянными терзаниями, жаждой мести и самым обычным недосыпом, она выглядела несколько старше в сравнении с тем, какой была до трагичной гибели подруги. Черты лица ее огрубели: в уголках рта и глаз появились ярко выраженные морщины, куда заметнее теперь стала линия скул. Девушка стояла неподвижно, словно статуя. Отсюда, с высоты птичьего полета, раскрывался, пожалуй, лучший вид: все как на ладони. Однако, вопреки собственным ожиданиям, разворачивающаяся картина не вызывала никакого восторга, не пробуждала никакого азарта к сражению. Напротив, агония знакомого до боли мира переносила сознание в те далекие времена, когда Вилл вместе со своей командой отстаивала "правоту света". В ее глазах отражались языки перекидывающегося с одного здания на другое пламени, тела нескольких сотен людей, что были затоптаны в давке, истеричные крики и мольбы очередных жертв вошедших в кураж повстанцев. "Больной ублюдок", — мысленно обращалась Вандом к Оракулу, — "Взгляни, что ты сделал со мной. Что ты сделал с ними. Их кровь и на твоих руках, даже не смей отрицать этого. На твоих руках кровь Ирмы. Ты, облаченный в белые одежды, ласкающий уши тихими речами, оказался самым настоящим Змеем. Ты — главное зло, от которого нужно избавиться. И, клянусь, я самолично сделаю это. Но перед этим разберусь с твоей любимой сукой..." К глазам девушки потихоньку подкатывали слезы. Она прекрасно понимала, какой безумной, жестокой и бесчеловечной казалась окружающим в рамках сложившейся ситуации. Но согласиться с таким определением категорически отказывалась! Все эти смерти, все эти разрушения были просто необходимы! Просто пока что этого никто не понимает. Но как только грянет час, когда "Мудрейший" окажется свергнутым, как только окружающие узнают о его злодеяниях — и к ним придет осознание. Все встанет на свои места, соберется в единый паззл, и Вилл снова займет место исключительно доброго персонажа во всей этой истории. Нужно просто немного потерпеть. Тогда и подруженьки признают собственную неправоту, будут прощения выпрашивать, и она, проявив искреннее благородство, отпустит им эти грехи. И только одно маленькое "но" не давало ей покоя. "Чем ты сама отличаешься от Оракула? Ты губишь невинных, как загубили и Ирму" — говорил ей внутренний голос. Он возникал из ниоткуда, в самое неподходящее время, словно кто-то нарочно поджидал момента наибольшей уязвимости. — Заткнись. Заткнись! — закричала слившаяся со Скверной и заткнула уши руками. Она уже успела осознать, что игнорировать это наваждение не удается, договариваться или торговаться с ним бессмысленно, да и на пощаду можно не рассчитывать. Звучит ли так совесть? Или, может, отголоски здравого смысла? Что бы это ни было, но это "что-то" убивало Вандом изнутри. Оно так легко и просто ломало собственное видение ситуации, как дуновение ветра сносит карточный домик. Не потому ли каждый такой диалог рано или поздно переходил в истерию?, — Не смей сравнивать меня с ним! Не смей, слышишь? Он променял Ирму на эту суку! Он меня променял! Он меня изувечил! — "А если ты всегда была такой? А если проявилась твоя настоящая сущность, то кто является сукой на самом деле?", — нещадно настаивал голос, — "А если он видел тебя насквозь и просто действовал на опережение? Не ты ли сама рассуждаешь о вынужденных жертвах во имя выведения на чистую воду истинного зла? " Насколько невыносимо сильную боль можно вызвать самыми простыми словами? Боль не физическую, но душевную. Очень многие недооценивают ее, ошибочно полагая, что молить о пощаде человек может только в том случае, если его пытают раскаленным металлом, кислотой, иглами или иными причудливыми способами. Насколько же наивны их представления. Впрочем, страдания искалеченной души может понять только такая же искалеченная душа. Вилл страдала. Страдала по-настоящему. Ей хотелось забыться хотя бы на мгновение, утонуть в безмятежности, лишь бы отдохнуть от свалившегося на ее плечи груза. Неужели она мало страдала? Почему именно сейчас, когда ее ментальные силы оказались на исходе, когда ее нервы находятся на гране срыва, пробудился этот голос? Откуда он вообще взялся? Навязывание извне исключено, практика с Нериссой сводит такой вид воздействия к нулю. Значит, так звучит ее нутро? Но почему же этот голос не поддерживает ее? — Какой бы ни была я, это не оправдывает смерть Ирмы. Ничто не оправдает...       Можно бесконечно долго рассуждать о том, как часто приходится жертвовать одной пешкой, чтобы вторая, дойдя до конца шахматной доски, преобразилась в ферзя. Была ли Лэр единственной таковой, кто пал по великому замыслу Оракула? — Очевидно, что нет. Даже примерной цифры не мог сказать никто: те же свидетели самой массовой и безжалостной расправы в лице Любови и Джульетты могли только теряться в догадках. Нет, их нельзя назвать просто "свидетелями", они были непосредственными жертвами: случайным образом выжившими образцами. Впрочем, случайным ли? Этот вопрос не давал девушкам покоя даже спустя столько лет. Они задавались им и сейчас, в самом центре Вселенной, направляясь в зал, где их вместе с остальными хранительницами стихий и с Элис ожидал Совет. Глаза действующего лидера этой команды равнодушно оббегали все великолепие сводов такого привычного (но ни в коем случае не родного) дворца, безынтересно метались от одного присутствующего к другому. Девушка помнила их всех. Помнила их сдержанный шепот, их настороженные взгляды, их едкие ухмылки и холодные замечания. Тогда, несколько лет назад, мало кто верил, что "эта причудливая", именуемая образцом номер три, сможет выжить. Она воспринималась в качестве расходного материала, как и десятки других детишек. Не потому ли у них и не было имен? Сухая, ничего не обозначающая цифра. Будто под ней подразумевается не конкретный живой человек, со своими мечтами, со своими целями и страхами, а какой-то неодушевленный объект. Отстраненность, в лучшем случае — унизительная жалость, вот и все, чего следовало ожидать в свой адрес, оказавшись по роковому стечению обстоятельств здесь. Как именно оказавшись — не мог сказать никто. Став "избранным" или, вернее, "объектом изучения", ты лишался не только имени, но и собственного прошлого: ни воспоминаний, ни скрывающейся за ними личности. Пустота. Впрочем, как бы таким образом ни пытались уровнять детишек, но у каждого из них начинали пробиваться характерные их личностям черты. А потому даже у самых черствых наблюдателей постепенно возникали любимчики. Это выдавалось какими-то незначительными мелочами: сдержанной улыбкой, неравнодушной интонацией, самой неприметной хвальбой. Но голодные до родительской любви мальцы хватались за любую кроху внимания. Они старались "нравиться" тем, кто их приметил, пусть и проявлялось это в наивно-детском стремлении быть послушнее, быть удобнее, казаться лучше, выносливее, сильнее, ловчее, чем ты есть на самом деле. Принимая странные пилюли, детишки умалчивали о тех галлюцинациях, что приходилось видеть после. Не рассказывали взрослым и о мучавших их ночами кошмарах. Проснувшись в холодном поту, они, обняв самих себя руками, тихонько плакались в подушки. Не говорили они и о странных последствиях известных одному лишь Мудрейшему капельниц. Тошнота, головокружение, онемение конечностей. Нет, взрослым не следует знать о таких мелочах. На любой вопрос о самочувствии стоит отвечать, что все хорошо, что ты способен выдержать и более серьезные дозы. Среди юнцов даже появилась легенда: самых послушных и самых хороших просто выпускают отсюда. Возможно, их даже забирают себе те, кому они понравились, как щенков приносят домой. В конце концов, а как еще можно объяснить постепенно сокращающееся число детей? — А что будет с теми, кто не понравится никому? — раздался тревожный голосок одной из девочек. Сердобольная до глубины души, она болела за каждого присутствующего здесь. Ей думалось, что все эти ребятишки являются ее семьей: братьями и сестрами, пусть и не по крови. Многим нравилось такое видение. Им, нуждающимся в чувстве единства, было жизненно необходимо сплотиться вокруг хоть кого-нибудь. — Тебе ли переживать? Сам Оракул сказал, что ты хорошо держишься, — улыбнулся ей в ответ какой-то мальчонка. А после куда более едко добавил, — Этим вопросом вон пускай третья озадачивается и шестая. В комнате мгновенно воцарилось молчание. Эту парочку недолюбливали и дети, и взрослые. Первые — за то что слишком сильно выделялись. Они не пытались быть милыми и радушными со всеми, высмеивали принятую обществом модель поведения, определяя ее как самое настоящее лицемерие. Но самое странное, что ни третья, ни шестая не пытались приукрасить собственные показатели, не скрывали последствий самых разных процедур. В них ощущался какой-то бунтарских дух. То было причиной антипатии и со стороны взрослых. — Еще раз назовешь меня или ее по цифрам, клянусь, получишь в нос, — воскликнула девчонка, — Меня зовут Любовь, постарайся запомнить эти шесть букв остатками своего крохотного мозга. Или после последней дозы таблеток ты и на такое не способен? Дети пугливо озирались по сторонам: лишь бы кто-нибудь из взрослых не услышал этой брани! Любые столкновения не к добру! — А ее зовут Джульетта, — продолжила тем временем бойкая девица. Выбрав себе имена, они с подругой словно стали на ступень выше обезличенных, годных только лишь на опыты объектов. Это придавало некой уверенности, видения себя уникальными и самодостаточными. Казалось бы, такая незначительная мелочь. Но за нее хотелось рвать глотку этим всем. Да и кто эти "все"? Серая масса, статисты, второсортное отребье, животные, готовые за лакомство прыгать на задних лапках. Такие не стоят ни йоты внимания. Только когда у них случается внезапный прилив смелости. Впрочем, заткнуть очередной послушный до абсурда рот никогда не было проблемой. — У меня очень плохое предчувствие, — послышался голос Хай Лин. Он-то и вернул лидера команды из плена воспоминаний. И теперь, когда все ее внимание было сосредоточено на настоящем, Любовь отметила, что Кондракар изменился. Не внешне, нет. Взору представали все те же стремящиеся ввысь колонны, все те же своды и поражающие изяществом декорации. Так называемая обитель покоя никогда не убаюкивала бдительности девушки. Скорее, вызывала и вовсе обратный эффект. Было ли это связано с детскими воспоминаниями, личностью Оракула и чем-то еще - не разобрать. Но тот факт, что это трижды проклятое место перестало усыплять бдительность и других, говорит о многом. — Не только у тебя, — едва слышно ответила ей Тарани. Но, в отличие от подруги, она куда лучше понимала свои чувства. Последний визит сюда оставил у нее крайне едкое послевкусие. В голове все еще крутились те обвинения, которые были направлены в адрес Мудрейшего. В совокупности со странными ночными видениями, они порождали огромное количество вопросов, которые Кук пока что не решалась задать вслух. Она понимала, что верным решением было бы обсудить все происходящее с Любовью, которая, известно наверняка, обладает куда большим количеством информации. Только прежде, наверное, стоит все-таки поговорить с хранительницей воздуха. Смутно помнилось, что не так давно она жаловалась на очень схожие по описанию и ощущениям кошмары. Может быть, объединив усилия, они смогут что-то понять и сами? — Приветствую вас, стражницы, - начал Оракул мягким, как обычно, голосом и сдержанно улыбнулся, — Я благодарен, что вы так скоро откликнулись на мой зов. Мир снова нуждается в вашей помощи...       Холодный свет портала выплюнул облаченных в боевое одеяние девушек на безжизненное пепелище: ни травинки не сыскать, ни цветочка. По коже Корнелии невольно пробежали мурашки — эта земля была мертва. Бесспорно, на полях битвы пожары не были чем-то из ряда вон выходящим, и все-таки последствия были куда менее масштабными. — Что за чертовщина тут произошла? — прошептала блондинка и, присев на корточки, коснулась пальцами золы. Вопрос, конечно, был риторическим. Еще пару минут назад Оракул обозначил масштабы бедствия и даже уточнил, что главным виновником является их бывшая подруга Вилл. Сейчас, в сумерках, дать точную оценку бедствию не представлялось возможным. Но так, наверное, даже лучше. Подобное зрелище могло сильно подорвать боевой дух девушек. А они и без того чувствовали себя поникшими, прекрасно понимая, что на сей раз схватки с бывшим лидером им не избежать. Где-то там, даль небес была объята заревом. Ветер доносил до ушей мелодию кровопролитного боя. — Этот вопрос задашь своей подруженьке лично, — прошипела Любовь и тут же рванула вперед. Она не собиралась тратить время на сантименты. Меридиан виделся ей одним из миллиона миров: не лучше и не хуже других. А вот корень всех бед в лице Вандом вызывал неподдельное раздражение. Своими жалкими попытками она напоминала назойливого комара. Особых проблем, казалось бы, не доставляет, но вечно жужжит над ухом! — Какой у тебя план? — спросила Хай Лин, рванув за лидером следом. Она уже успела привыкнуть к тому, что нынешняя хранительница Сердца достаточно рациональна, хоть и импульсивна. Значит, хоть какая-то задумка у нее есть. — Задач слишком много, их придется разделить, — начала Любовь, не сбавляя темпа, — Насколько нам известно, у повстанцев нет какого-то особого оружия, нет и союзников с особыми силами. Они берут исключительно числом и стилем боя "напором", а потому у вас не должно возникнуть проблем с тем, чтобы сдерживать их по нескольким направлениям. Хай Лин, на тебе будет направление восточное, Элис, ты берешь на себя запад, Тарани и Джульетта сдерживают центральную улицу. Корнелия, тебе будет проще всего сдерживать перемещающегося с помощью подземных путей противников. Бдительность не ослабляем! Не исключаем возможности дезинформации! Противник может нас чем-то удивить, а потому, Тарани, ты стоишь в паре. Джульетта будет подстраховывать тебя, пока ты будешь обеспечивать ментальную связь между нами. Задача ясна? Получив утвердительный ответ, лидер рванула высоко в воздух, ведь ее основная задача заключалась в поимке официально признанного преступника. Про себя Любовь невольно усмехалась, ее забавляла такая лояльность в отношении всяких сволочей. Таких следует лишать жизни, в назидании другим. Но нет, и совет, и Оракул настолько слабы духом, что их решимости хватило лишь на лишении Вандом и памяти, и сил. Но где гарантии, что к ней не заявится та же Нерисса или еще какое отребье? Что не помогут вернуть утраченное, а затем не попросят об услуге обратной? Видимо, и на сей раз придется брать инициативу в собственные руки.