Мы горим

Девушка в цветочном улыбается, когда Марк просит красные розы на длинном стебле. Но ее улыбка испаряется, потому что он уточняет количество цветков. — Могу еще чем-то Вам помочь? — тихо спрашивает она, пока Марк выводит на экране смартфоне карту. — Нет, спасибо. Выходя на морозный воздух и глядя в серое небо, Гром думает, что сегодня явно не лучший день, чтобы ехать на кладбище. Отец там явно с самого утра, и хорошо, если там дед Федя с ним, а не сам он горькую губит. Но ему ведь тоже надо дань памяти и уважения отдать родному деду и бабушке, хоть и не знал их никогда. Глубоко вдохнув, Марк уже собирается сделать шаг к машине, как продирает осознанием, что забыл кое о ком. На мгновение прикрыв глаза, он чувствует тяжесть за грудиной, под ребрами и возвращается обратно. — И букет белых хризантем, пожалуйста. *** Опуская красные бутоны на гранитные плиты, Марк не смотрит на отца — видеть его скорбь выше его сил. В такие моменты ему — Марку — становится страшно, что отцу уже тяжело жить, что он устал и ему нужен покой. Он жил работой, дышал ею, а как ушел на пенсию, будто разом постарел лет на десять. Пытался в частный сыск, да не пошло дело. — К матери потом? — отец глубоко затягивается сигаретой, опираясь локтями на металлическую столешницу. Марк выпрямляется, отходя на шаг к оградке, засовывает руки в карманы, стискивая кулаки. Как разграничивать биологическую мать и ту, что воспитала? Как не вздрагивать каждый раз, глядя на улыбчивое лицо на памятнике, и знать, что в отчем доме все еще ждут и любят? Хотя сам отец, похоже, все еще любил ту самую, что отдала свою жизнь, дав возможность жить ему. Как эту тоску выдерживала Ира, Марк понять не мог, хоть и знал, что любил отец ее, любил, но то была совсем не та любовь, которой восхищаются. — К ней, — наконец кивает Марк и поджимает губы, глядя на темный гранит. — Я заеду к вам на днях. Давно не был. Ветер пронизывает до самых костей, мелкие снежинки оседают дрожью на коже. — Дед бы тобой гордился, — вдруг говорит отец, отчего сердце сбивается с ритма. — Мы с ним всю жизнь ноги били, преступников задерживали, а ты вон, решил, что хватит. Пора бы и честь знать — осесть в прокуратуре. Звучит как насмешка на самом деле. Потому что сам Марк отпахал и оперативником, понял, что не его, и пошел дальше. Решил, что лучше начнет играть в кошки-мышки с адвокатами в суде, чем каждый день видеть неприглядную изнанку родного Питера. Ходил он пока в младших советниках юстиции, но вроде бы должен был дальше по карьерной лестнице продвинуться. Пока, во всяком случае, препятствий не возникало — слава фамилии шла вперед него. Многие из нынешних прокуроров еще застали отца и слышали про деда от своих предшественников. Но правда ли отец гордится им? — Эй, малец, ты чего там в голове своей светлой крутишь? — поправляя козырек кепки, спрашивает отец и потирает пальцами седую щетину. — Правду тебе говорю: гордился бы дед, как я горжусь. Выкинь всякое, это я... Никогда не умел говорить о чувствах, вот и Юльку́ своему так и не успел... Марк едва дышит, но все же крепко сжимает отцовское плечо, до боли практически. — И я тебя, пап, люблю. Пойду... к маме. Скажу ей то же самое и от тебя передам. Ответа не получает, лишь видит, как пальцы трут глаза, влажные от слез, и слышит, как дыхание становится хриплым. Марк уходит, не прощаясь, позволяя отцу прийти в себя уже в одиночестве. *** На могиле матери свежие цветы и свежая газета. «Известия». — Какая пошлость, мама, — едва слышно выдыхает Марк и достает последний номер «Новой газеты». — И кто только приносит эту чушь. С ее родственниками он не знаком. Нашел все, что только мог, но отец обрубил коротким: «Они считают, что ты убил ее». Да, беременность была тяжелой, и стоило, наверное, отказаться от нее, чтобы выжить, но… «Она сказала, что не может. Сказала, что выдержит. Обещала, что мы еще погуляем на твоей свадьбе». Это все оказалось последствиями похищения людьми Разумовского: организм восстановился, но беременность уничтожила его. Марк много думает — почему они не предохранялись? Почему отец не следил за этим? Почему она не контролировала? — Зачем? — спрашивает он в который раз, присаживаясь на скамейку и глядя в улыбчивое лицо. — Я не стоил твоей жизни, мама. Ба Лена говорила, что она поступила так, потому что иначе не могла. Когда Марк возражал, «всего лишь сгусток клеток, ба! Я ничего не почувствовал бы», та вытирала влажные глаза и лишь головой качала: — Вымахал выше отца, а ума три копейки, честное слово. Юля любила Игоря, любила, дурья твоя башка. А когда любишь, забываешь о себе. Есть только «вы» вместе, а ты их продолжение, их «люблю» в вечность. Марк не понимал и не понимает. Делает все, чтобы она им гордилась, чтобы знала, что все не зря. Ира ворчала, что напрасно ему настолько рано — в двенадцать — рассказали всю правду, иначе бы все было совсем по-другому. Не было болезненной потребности быть лучшим, сильным, правильным. Что это сломало ребенка, который с жадностью изучал каждую крупицу информации о биологической матери, выстраивая образ недостижимого божества. Иру он любил, конечно. Она не перестала быть его матерью, но мир раскололся на части, и этот пазл ему, тогдашнему ребенку, только, предстояло собрать. Теперь ему тридцать, он вроде бы даже пришел к равновесию, взрослый, самостоятельный мужчина... — Мам... А это нормально, что я, кроме близких, никого не любил? Марк уже перестает искать близости как духовной, так и телесной: потому что все пустое и блеклое. Женщины, мужчины — все одно. Ему дороги Женя и Саша Дубины, у него есть несколько друзей по академии, вереница бывших, с которыми иногда он встречается ради секса, но действительно близкого и любимого человека нет. — Мам, я всегда буду один? Он хочет думать, что нет. Он хочет верить, что нет. И ему совершенно точно кажется, что в завывании ледяного ветра он слышит едва уловимое «нет».