Крыша Башни Привидений

Лиза слушала шум моря, волны качали ее вверх и вниз, как в колыбели. Лизе было больно плавать с обгоревшей спиной, и поэтому она иногда переворачивалась, подставляя солнцу другую обгоревшую часть. На берегу все равно плохо, мама опять попытается скормить ей початок кукурузы от пляжного продавца, а у неё в прошлый раз болел живот, а мама все равно говорит — ешь. Неважно сколько раз ты скажешь людям что тебе плохо. Они скажут — ешь. Лиза снова переворачивается на спину, потому что болит уже живот, но когда начинает болеть живот… Лиза уже не может перевернуться на спину. Боль нарастает, но по-настоящему страшно становится когда она погружается в глубину, и вместе с болью заканчивается последние остатки воздуха. Лизу несёт что-то в миллионы раз сильнее неё, держит и тянет к себе. Ей так нравилось играть с потоком, он не говорил ей что она плохая. Не говорил что она сумасшедшая. Пожалуйста, не делай мне больно, я буду хорошей. Ей нечего вдохнуть, кроме воды…

***

И Ванька едва смог откашляться от едкого дыма из драконьего ангара, прежде чем его становится слишком много чтобы выбраться даже самому опытному драконюху. Его ведёт от недостатка кислорода, но он все равно продолжает идти, ползти прочь от чёрной тучи которую создал… Гоярын? Дымный? А какая сейчас разница? Другой голос вступает, а разве это не основной симптом того заболевания…. О котором говорил Тарарах… Ванька с ужасом понял, что не помнит. Не помнит ни единого слова, из того чему его учили на ветеринарной магии. Впереди мерещится свет и слышны люди, спереди он слышит Таню, которая зовёт его, зовёт к себе. Там Ягге с мазью из упыриной желчи. Там чистая больничная кровать, и Таня сидящая возле него часами. У неё очень твёрдые руки. Не грубые, как у него, а именно твёрдые. Она будет держать ее у его сердца, а Ваня будет потихоньку брать в магпункт зверей от Тарараха. Видишь, как чудесно, Тань? Как хорошо жить имея цель? Только она опять не поймёт, наверняка опять устроит ему разнос за то что «рисковал своей жизнью без надобности». Как же без надобности, думает он, если где-то страдает живое существо. Таня зовёт его все громче и жалостливее, а он так устал, и завтра лететь на матч в Магфорд… Я ничего не могу вспомнить… У меня ничего с собой нет… Я не знаю что буду делать… Нет, говорит он себе, и останавливается. Он никуда не сдвинется, и никто его не заставит. Впереди его собственное спасение, но спасти того кто позади он не сможет. Он разворачивается обратно. Таня поймёт. Она должна понять. Все вокруг качается, он не может удерживать равновесие, поэтому просто перестаёт держаться когда его склонило прямо в пекло. К его удивлению, это работает. Воздуха снова становится слишком мало, его несёт прямо в эпицентр жара. Одежда на нем плавится и врезается в кожу как раскалённый металл. Выбивая остатки воздуха…

***

Который ему больше не нужен, с гордой злостью понимает Бейбарсов, и не пытается поднять голову из чёрной жижи гниющих тел. Другие, привязанные к теперь уже общим останкам сущности залазят ему в уши, нос, рот, везде где могут… Где можно полакомиться сладкой жизнью… Три сшитых вместе мертвяка-оборотня сверху принимают это за поражение и его смерть, ослабляют хватку на его левой руке. Что стоит им собственной левой половины тела. Но когда Глеб встаёт, отплевывая жижу, его опрокидывают обратно, и на этот раз погружают гораздо глубже. Что и спасает его шкуру, так как здесь уже не к чему было привязать разум. Глеб просто касается лапы рукой и вежливо приглашает войти. Естественное желание всего неживого распадаться и дальше разбирает немертвых оборотней не составные «кубики» не многим медленнее чем он расшвыривал свои замки из игрушечных кубиков, ещё в материнском доме. Он был тогда такой глупый, такой слабый. Выбраться из-под трясины оказывается труднее. Гораздо труднее. Он все ещё слишком маленький, осознаёт он, и он не станет забирать у Антона или Жанны их паёк, даже под страхом смерти. Есть вещи намного страшнее смерти. И есть вещи намного достойнее жизни. Ленка недавно показала им приём который подсмотрела в записях старухи, пока та была в отлучке, как по связи с землей можно узнать погоду. Зачем вообще может понадобиться такое, когда у них хватит мощи эту погоду менять пять раз по дню, никто из них не понимал, но все заучили. И, лёжа в удобренной человеческими останками земле, Глеб наконец понял зачем и почему. И что, как ни ненавидь они старуху, не желая отказаться от дара в момент когда они выйдут из землянки навсегда, каждую секунду и каждым своим словом она готовит их к грядущему, готовит их к выживанию. Поэтому он просто расслабляется и приказывает своему телу не умирать ещё по крайней мере четыре часа, пока земля не просохнет достаточно чтобы снизить давление. Другие будут восхищены его смекалкой. Особенно старуха. Где-то глубоко внутри что-то сжалось в нем, не желая прикасаться с этому, этому чувству благодарности к своему монстру, сжалось и попросило пощады. Есть вещи хуже чем смерть. Есть вещи достойнее чем жизнь. Но в его животе уже и так сидит два жидких мертвяка, и не только в животе. А в его разуме уже столько раз побывали бесчисленные духи и демоны, что такая слабость кажется чем-то совсем чужим. С его новой силой, и той что ему обещали за выживание, он сможет выстоять что угодно. И получить что угодно. Поэтому он хорошенько прикладывает того мальчика с кубиками о раскалённую заслонку старухиной печи. Кричит вместе с ним, и учит, так же как учат его, что боль вознаграждается. И что ненавидеть - хорошо.

***

Где-то, когда-то, почему-то, они ощущают как их сдавливает и разрывает одновременно, перегоняет под пальцами как кусок не размешавшийся муки. Нет времени, нет терпения, надо переходить дальше… Кто-то ещё раз хорошенько вдалбливает их в форму, пока не войдёт. И так нормально. Нет времени возиться с каждым. Пусть ещё спасибо скажут. Ха. Дети. Видали мы таких детей. Сверху и снизу раздаётся сигнал. Следующий.

***

Ягге отхлебнула травяного чая и вошла в магпункт. Едва не выронила чашку и утёрла платком счастливые слёзы. Ком из тел ее учеников наконец распался, Зализина и Бейбарсов приземлились на поперёк кровати, Валялкин - скатился на пол. Она только что уложила их прежде чем побежать к академику. На ходу благодаря каждого бога и каждую силу что знала. Спасибо что сжалились.