Выбор

Долорес Амбридж выглядела, как невысокая толстуха в пиджаке с мужского плеча. То, что на ней было много розового и вычурного материала, только усиливало ощущение неприятия. Гермионе она не нравилась. Однако ее родителям пожилая женщина была по душе. У их соседки и ее бывшей няньки, когда родителям не на кого было ее оставить, был самый раздражающий и жеманный голос из всех, которые она когда-либо слышала. Это действовало на нервы, а присутствие женщины выводило Гермиону из себя. Она посторонилась, когда мимо нее прошла Амбридж, покидая их дом. На ее губах, как и всегда, змеилась искусственная улыбка, а в глазах крылась хорошо спрятанная надменность. Гермиона тяжело сглотнула, почувствовав, как бешено заколотилось сердце в груди, а в голове предупреждающе зазвенел колокольчик. Гермиона направилась к лестнице, планируя избежать встречи с родителями, уж кем она точно не была, так это дурой, чтобы не связать воедино ее свидание и появление Амбридж в их доме. К сожалению, отец позвал ее из кухни. Гермиона, не хотя, потащилась на кухню. Ноги, казалось, весили целую тонну и их было до ужаса тяжело переставлять, поэтому путь занял едва ли не целую жизнь. Внутри все оборвалось, когда она увидела бок о бок сидящих за кухонным столом родителей. И стул напротив. Что и требовалось доказать! Доктора Грейнджер решили выступить единым фронтом против угрозы в лице их безвольной дочери. В груди горело от обиды, а глаза запекло от навернувшихся слез. Гермиона уже чувствовала себя виноватой, даже не понимая, что же она сделала не так. Она любила их всем сердцем, и, черт бы все это побрал, так же самозабвенно ненавидела. Укол вины тут же пронзил ее при этой мысли. Она была чертовски неблагодарной. Они ведь любили ее, уж ей было об этом хорошо известно. И даже если они немного завышали свои ожидания, то только лишь потому, что она была их единственным ребенком, и они желали для нее только наилучшего. Пусть она это и понимала, но менее обидно не становилось. Гермиона заняла свое привычное место, опустив глаза. И приготовилась к семейному собранию, которое, исходя из опыта, не могло закончиться для нее хорошо. У отца было лицо «Я-так-в-тебе-разочарован». Последний раз она видела такое выражение год назад, когда вышла замуж за Сири… ПРОКЛЯТИЕ. Гермиона моргнула, а дыхание у нее сбилось. Она поняла, о чем пойдет речь. Существовала только одна вещь, в которой эта чертова стерва-подхалимка была хороша, и это сплетни. Долорес Амбридж была самым шумным куском дерьма, с которым она когда-либо сталкивалась. Ее бы не удивило, если бы эта женщина уже с рождения промышляла тем, что подглядывала за соседями из-за занавесок. Гермиона была убеждена, что единственная цель ее жизни — сделать всех несчастными. К несчастью для себя, она была излюбленной мишенью этой женщины. Эта сучка была на грани оргазма, когда с ней связались СМИ, и этот трепет, похоже, еще не угас. Ладно, во всем этом можно найти и хорошую сторону. Надо быть благодарной хотя бы за то, что это была она, а не какой-то незнакомец. На самом деле, это можно даже обернуть в свою пользу. Долорес обожала подсматривать в окна, ловя своих соседей за чем-то нелицеприятным, а значит, она легко могла увидеть и Сириуса. Проклятая женщина, должно быть, видела, как Гермиона затащила Сириуса в дом, и уж точно видела, как он из него выходил. Все было в Сириусе. Просто не могло быть в чем-то еще. Она едва не подскочила на месте, когда отец заговорил. — Гермиона, ты хочешь нам о чем-то рассказать? БЛ*ДЬ. НЕТ. Конечно же, она не хотела ни о чем рассказывать. Гермиона покачала головой, язык не поворачивался вымолвить хоть слово. Мозг же словно парализовало и он отчаянно нуждался в перезагрузке. — Ты уверена в этом, юная леди? Она не среагировала и на это. Просто смотрела на чертову пустую чашку, стоявшую перед ней. Потому что Гермиона была проклятой трусихой. — Гермиона, — вступила в игру мама, — мы пытаемся вести диалог, будь добра, отвечай, когда тебя спрашивают. Опыт прошлого подсказывал, что лучше бы было признаться. Инстинкт же выживания твердил, как мантру: «Все отрицать и не поддаваться на провокации». Гермиона решила прислушаться к последнему, потому что он говорил как раз то, что она хотела услышать. — Я правда не понимаю, что вы хотите от меня услышать, мама. Мама вздохнула и покачала головой, когда отец откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки, глядя на нее сверху вниз. Она была слишком напугана, чтобы отвести взгляд. Сердце колотилось в горле, она лихорадочно облизнула губы и приготовилась к неизбежным насмешкам, которые обязательно повлекут за собой эти разговоры. — Долорес была так любезна, что сообщила нам, что не далее, как сегодня утром в нашу дверь позвонил какой-то мужчина и что ты впустила его в наш дом. Это правда? Глаза отца пристально буравили ее, в то время как ее глаза начали предательски слезиться, выдавая ее с потрохами. Мама покачала головой: — Гермиона Джин Грейнджер. Как ты могла? Прежде чем она успела сформулировать ответ, зазвучал баритон отца: — Кто он? — Думаю, мы оба знаем ответ, — парировала мама. — Я хочу это услышать от нее. Но Гермиона продолжала молчать. Она физически не могла ответить: стыд, гнев и разочарование захлестнули ее с головой. Глаза безучастно смотрели на ногти, изучая маникюр. Который был слегка облуплен. Надо было срочно это исправить. — Тебе запрещено снова видеться с этим мальчиком, — сказал он. Тот факт, что «мальчику», вообще-то, двадцать четыре года, похоже, нисколечко его не волновал. — Ты должна вернуться домой, — ее глаза вспыхнули, а рот открылся. — Переведешься в… — Нет! — вскочила Гермиона в панике. Слезы вовсю струились по лицу. — Сядь. Немедленно, — приказал он, упершись руками о стол и тоже поднимаясь на ноги. Его рост заставлял Гермиону чувствовать себя ничтожной букашкой. Гермиона сделала, как ей сказали, потому что, черт возьми, она просто подчинилась. Все, что она могла сделать — это выполнить требование отца. Это было естественно для нее, привычно. Потому что именно они воспитали ее так. Господи, как же она себя ненавидела в этот момент. Отец тоже занял свое место. Заговорила мама. Сама же Гермиона молча глотала слезы. — Мы решили, что ты вернешься домой и переведешься в Эксетерский университет, как мы изначально и планировали, и тогда все контакты с этим мальчиком оборвутся сами собой. Ты нас поняла? Нет, не поняла. Вот, что ей хотелось сказать им. Именно это она должна была донести до них — криком, грубостью, упрямством — а вовсе не то, что на самом деле сорвалось с ее губ. — Хорошо. Да пошло оно все к черту! И то, как она сказала это свое «хорошо» — кротко, покорно и жалко. И чтобы добить ее, лица родителей озарились улыбками. Проклятие. Да они просто просияли. Так их радовало то, что она соответствовала родительским ожиданиям. Еще больше предательских и таких чертовски бесполезных слез. Она утерла их рукавом пальто. — Могу я уйти к себе? — спросила она у стола. — Конечно, — ответил отец. Гермиона встала, и мама последовала ее примеру. Она обошла стол и крепко обняла Гермиону. — Мы любим тебя, дорогая. — Я тоже вас люблю, мама. — Мы просто хотим для тебя лучшего, Гермиона. Знаю, это может показаться несправедливым, но однажды ты нас поймешь. Когда станешь матерью, тогда и убедишься в правоте моих слов. Она даже не знала, хочет ли детей, но родители никогда не обращали внимания на это. — Я пойду спать, — проговорила она и направилась к двери, прежде чем кто-либо из них успел бы еще что-то сказать. Но ей снова не повезло. — Кстати, прекрасно выглядишь. Как прошло твое свидание? Тебе понравился Невилл? Она кивнула, и на этот раз в ее ответе не было обиды. — Все было хорошо, да. Он хороший парень. Мне понравился. Мы скоро снова собираемся встретиться. Мама улыбнулась, глаза счастливо заблестели. — Да? — Ага. Мы собираемся сходить потанцевать, но я еще не знаю, когда. Он сказал, что наберет меня. — Замечательно! — Да… Спокойной ночи, мама. Папа. Волной накатило облегчение, когда она наконец добралась до своей комнаты. Гермиона закрыла за собой дверь, и слезы потекли сильно и стремительно. Но ни звука не вырвалось наружу. Разочарование и боль были выше всего этого. Шум был попросту бессмысленным. Спокойное молчаливое отчаяние больше подходило ситуации. Не хотелось превращать все в сопливую драму, которой обязательно нужны были бы зрители, страдания в тишине комнаты были чем-то вроде ее суперсилы. Заснуть не удалось. Бессонница давно стала привычной вещью. Как и лихорадочные мысли. Разочарование и затаенная ярость. Отчаяние. Отказ принимать ситуацию такой, какой она была на самом деле. В конце концов она вылезла из траурного синего платья и надела пижаму. Надев наушники, включила «Мародеров» и вытащила ноутбук: она собралась провести ночь, читая рассказы, написанные самоучками. Они немного отвлекали, но не спасали от дерьма, которой была полна ее жизнь. Все, чего она добилась самостоятельно с тех пор, как уехала от родителей, рисковала потерять раз и навсегда. Ее учеба в университете, ее друзья, социальные клубы, которые она посещала, — все, на что не могли повлиять ее родители, и что было важно именно для нее и соответствовало ее собственным интересам. Она пришла в университет застенчивой и неуклюжей в общении девчонкой, а превратилась в неуклюжую в общении стерву с соответствующими замашками. Ей более или менее нравилось то, кем она стала. Конечно, она бы кое-что изменила, но… все теряло смысл. В этом больше не было никакого смысла. Она вернется домой, а ее родители наконец заполучат свою воплощенную мечту. Ее же сказка подойдет к своему концу. Будет только то, что хорошо для них. Она просто надеялась, что мужчина, за которого ее выдадут замуж, не будет геем с дерьмовым чувством моды. Гермиона взяла мобильник и отправила сообщение. Не могу уснуть. Лав потребовалась минута, чтобы ответить. Почему? Они что-то сказали/сделали? Слезы снова потекли, и она возненавидела себя еще сильнее. Они приказали мне вернуться домой. Через несколько секунд зазвенел телефон, и Лаванда торопливо затараторила. — Лучше не делай так. Гермиона вздохнула: — Разве у меня есть выбор? — Ох, я не знаю, — саркастично отозвалась Браун. — как насчет того, чтобы сказать им — идите на х*й? Что нет, не будешь, потому что это твоя гребаная жизнь, а не их? Что ты останешься там, где ты, черт возьми, есть, и что они могут поцеловать тебя в твою пухлую задницу, если они не согласны с твоим решением? Бога ради, Гермиона, пошли их, черт возьми! Она себя чувствовала себя каким-то лилипутом. И глупой. Очень, очень глупой. И задница у нее не была пухлой. Просто… чуть больше, чем у большинства. Видимо, это был способ ее тела компенсировать отсутствие груди. А еще, к своему ужасу, Гермиона почувствовала настоятельную потребность оправдать свое возвращение. Может быть, если она убедит в этом Лав, что это не такая уж и плохая идея, возможно, тогда она и сама в это поверит. Люди каждый день занимаются самообманом, веря в собственные домыслы, она тоже может попробовать так поступить. — Я должна, — проговорила она, и слова тут же встали у нее поперек горла. — Они оплачивают мою аренду, счета, обучение и так далее. У меня нет работы, Лав, я не могу позволить себе просто ответить отказом. — Тогда найди работу. Это было так просто и так сложно. — Да, — пробормотала она. Лаванда вздохнула, и Гермиона приготовилась к заслуженной хлесткой отповеди, которой собиралась наградить ее лучшая подруга. Вместо этого на другом конце провода повисла тишина. Она длилась так долго, что ей пришлось проверить, не разъединили ли их. — Лав? — Да… я все еще здесь. Мне внезапно пришло в голову, а не связано ли все это с неким мародером, а? Ее молчание было красноречивее любых слов. — Дерьмо. Гермиона, прости. Я сказала ему не опаздывать. Дала ему график работы твоих родителей и все такое. Вот же, гребаный кусок дерьма. Если я когда-нибудь увижу его снова, обязательно врежу ему по яйцам. — Нет, это не так. Он выполнил все в точности, как ты сказала ему. Это вина Амбридж, той дамы, о которой я тебе рассказывала. Нашей соседки из дома напротив. — П*зда. Гермиона хмыкнула. — Хочу, чтобы ты знала, если потребуется, я могу оплатить твою половину аренды… — Нет. — Гермиона. — Нет, Лав. Это не выход. — Но для меня это не будет проблемой. Гермиона горько рассмеялась. — Ты ведь даже за себя не платишь, Лав. Это деньги твоего отца. — Верно… и что с того? Вернешься к маме и папе? Ей не хотелось признавать, что они могли с такой легкостью лишить ее всего. Она могла бы попытаться устроиться на работу. Миллионы студентов по всему миру работали и учились. Она тоже может так сделать. Подрабатывать в каком-то магазине. Конечно, ей придется ограничить свои расходы, но все возможно. Если она преуспеет, родители могут даже хоть немного начать ее уважать. Гермиона не удержалась от фырканья. О да, уважать. Такое было слишком даже для ее больных фантазий. — Знаешь, на углу около магазинчика есть рекрутинговое агентство? Правильно, было такое. — Ага… Она могла это сделать. Учеба начиналась только через две недели. Аренда была заплачена до следующего месяца, родители уже позаботились об этом. Она получила электронное письмо с подтверждением от хозяина квартиры. Черт побери, она могла это сделать. Действительно могла хотя бы попробовать противостоять им, если бы захотела. — Я не уступлю, — твердо проговорила Гермиона, и ее лучшая подруга радостно рассмеялась, тут же находя слова поддержки. Даже когда она говорила об этом, прекрасно знала, какая же это ерунда.

***

Гермиона не знала, когда смогла уснуть, но проснулась от гневного маминого голоса. Ее слова, приглушенные расстоянием, были неразборчивы. А вот тон весьма красноречиво говорил обо всем. Она была в ярости. Тушите свет. Гермионе стало жаль беднягу под конец маминой тирады. Кто, черт возьми, мог это быть — было выше ее понимания. Насколько она знала, маму в целом любили соседи, и ей в основном все нравились. Прищурившись, Гермиона взглянула на мобильник и поняла, что чертова штука отрубилась. Как и ее ноутбук. Часы на стене показывали полдень. Она проспала все утро. «Погоди», — скользнула в голове вялая мысль, а тело мгновенно приняло сидячее положение. Скандал внизу не имел смысла. Смена мамы начиналась ровно в девять утра, как и у отца. Сегодня был понедельник — а по понедельникам они вместе открывали офис. Именно в этот момент голос ее отца сорвался на крик, и брови Гермионы удивленно взметнулись вверх. За все эти годы она ни разу не слышала, чтобы родители ссорились, не то, чтобы кричали друг на друга. Она встала с кровати и приоткрыла дверь. Голос отца стал громче, и она нахмурилась. Разговор явно шел о ней. — …миона понимает и согласна с тем, что вам больше не стоит общаться. Она больше никогда с тобой не заговорит. — При всем уважении, сэр, я бы предпочел это услышать именно от нее. Живот мгновенно свело от ужаса, а рот приоткрылся. Карие глаза широко распахнулись, когда она осела на верхнюю ступеньку. Сириус был здесь. В ее доме. Разговаривал с ее родителями… стоял прямо перед ними. И он хотел увидеть ее. Сердце взволновано забилось. Она бы непременно улыбнулась, если бы не была так чертовски напугана. — Ты не будешь с ней разговаривать. — Тебе не кажется, что ты уже достаточно натворил! — взвизгнула мама, заставив ее вздрогнуть. — Не думаю, что вам стоит решать за нее. Снова раздались визги матери и бессмысленные слова отца. Гермиона воспользовалось шумом, чтобы аккуратно выглянуть из-за перил. Сириус стоял посреди прихожей, дверь позади него была закрыта, но в этом доме ему были явно не рады. На нем была черная толстовка с капюшоном, черные джинсы и такие же конверсы — полный тотал блэк, что только подчеркивал красоту его глаз. Чтобы усилить эффект, он еще и заявился с кофе и чем-то похожим на пакет с пирожными в руках. Черт побери, он был великолепен. Его голос оборвал истерику матери. И выглядел он больше смущенным, чем раздраженным. — Я понимаю, почему вы так реагируете, понимаю и прошу прощения, но мне действительно необходимо поговорить с Гермионой сейчас, прошу вас? — Нет. Он вздохнул и покачал головой. Похоже, его терпение в отношении ее матери начинало истощаться. В целом, Гермиона легко могла его понять. — Извините, но мне правда необходимо с ней поговорить… Если бы не ее кошка, катастрофа могла бы и не случиться. Проклятое создание накинулось на Гермиону, пока она пряталась, и напугало до чертиков, заставив ее заорать, когда она соскользнула на пару ступеней вниз. И этого оказалось достаточно, чтобы ее босые ноги стали доказательством, что в некоторых ситуациях она ничем не лучше С*ки в розовом. — Гермиона! Ей потребовалось собрать все свое мужество в кулак, чтобы не убежать наверх, запереть дверь и спрятаться под одеялом до конца своей чертовой жизни. Щеки пылали и, черт побери, она чувствовала, как Сириус ей улыбается. Это было неловко. Но и волнительно. Да чтоб его! Но сейчас, стоя перед родителями, все реакции, которые в ней вызывал Блэк, отходили на второй план. Она спустилась по ступенькам и остановилась у подножия, вцепившись в перила для надежности. — Доброе утро, — адресовала она невнятное приветствие деревянному полу. — Гермиона, почему он здесь? Кто бы ей еще самой сказал? — Без понятия. — А вот он говорит, что ты его ждешь. Технически, это не было правдой. Он сам себя пригласил, вопреки ее желанию. И между этими двумя понятиями была огромная разница. — Я его не приглашала. Он сам себя пригласил, и я говорила ему не приходить, но он не стал меня слушать. Сириус молчал. Его взгляд вызывал у нее острое желание почесаться. Недовольство ее родителей заставляло воздух казаться густым и тяжелым. Напряжение, царившей в прихожей, уже не поддалось бы ножу. С ним бы смогла справиться только бензопила с алмазным напылением. — Гермиона? Она вздрогнула. Тон у него был практически умоляющим. Просьба просто взглянуть на него. Потребовалось много усилий, чтобы посмотреть на Сириуса, но она справилась. Их взгляды встретились, и у нее внезапно перехватило дыхание. Так же внезапно, трепет сменился яростью. Яростью на родителей. На него и его чертовы глаза. Да как он только посмел? Как посмел ворваться в ее жизнь и превратить ее вот в это? Как он смеет смотреть на нее так? Судить ее? Он не знал ни как она жила, ни чем дышала. У него не было права смотреть на нее с недоверием. Гермиона открыла рот, чтобы высказать ему что-то, чего ее мозг еще не придумал, но прежде чем слова успели сформироваться, вклинилась ее мама. — Давай же, Гермиона, закончи с этим. Скажи ему, что с тебя хватит и ему пора уже идти. Ее гнев угас так же внезапно, как и появился, когда Сириус нахмурился. Их взгляды снова пересеклись. Слезы в ее глазах, огромное недоверие — в его. Слова сорвались с ее губ, падая между ними, и он крепко стиснул зубы. — Тебе стоит уйти, Сириус. — И не возвращаться, — добавил ее отец. Гермиона согласно кивнула, губы у нее дрожали. Сириус нахмурился еще сильнее. Серые глаза пристально всматривались в нее. — Ага. Так будет только лучше, — послушно повторила она, вторя своим родителям. Гермиона не знала, чтобы было хуже: чувство, которое она испытала, когда произнесла эти слова, или то, что она почувствовала, когда в его глазах отразилась покорность ее решению. Он отказался от нее. Сириус моргнул, в последний раз взглянул на нее, покачал головой и развернулся, чтобы уйти. Он вышел за дверь, а у Гермионы подкосились ноги. Она осела на нижнюю ступеньку. — Наконец-то! — воскликнула мама. — Теперь-то мы можем двигаться дальше. Верно, Гермиона? Она медленно кивнула, окаменев внутри. По коже проступили мурашки. Зрение туманилось от слез, что застыли в глазах. А сама она дрожала от озноба. — Мне нужно одеться, — пробормотала она и пошла наверх. Гермиона двигалась на автопилоте. Окружающая реальность практически не задерживалась в сознании. Но потом она увидела ее. Его кожаную куртку. Висящей в шкафу, запрятанной от посторонних глаз. Она потянулась к мягкому материалу, и в груди что-то неожиданно кольнуло. То, как он смотрел на нее той ночью… и то, как смотрел сейчас… Она не хотела, чтобы этот взгляд был последним напоминанием о нем. Не хотела, чтобы это было их последним воспоминанием. Не хотела, чтобы он был воспоминанием. Упущенная возможность. Неудавшийся шанс. Она просто не подумала. Гермиона схватила обувь, сорвала куртку с вешалки и распахнула дверь. Скатилась по ступенькам вниз, едва понимая, что кричат ей родители. Она смотрела на них и видела, как в широко распахнутых глазах матери отражается понимание. А у отца… он смотрел так, словно она только что и бесповоротно сошла с ума. Но нет, она не была сумасшедшей. Впервые в своей чертовой жизни она сделала то единственное, что имело смысл. — Простите, — проговорила она и потянулась к двери. — Гермиона! — закричали они, и их голоса слились в один, но она не остановилась. Она сбежала по ступенькам и огляделась. Он как раз заворачивал за угол, когда она бросилась за ним. Сердце колотилось в ушах, когда она сумела догнать его и ухватила за локоть. Он повернулся, хмуро глядя на нее, но выражение его глаза тут же изменилось. Серые глаза расширились. — Гермиона? Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, внезапно все понимая, и она знала — о да, черт побери, знала, — это был правильный поступок. — Сбеги со мной, — сказала она, повторяя его слова годичной давности. Он даже не моргнул. — С удовольствием.