Тайга

- Значит, встаёшь, двигаешься левым боком вперёд. Начинаешь бить с левой, правой закрываешь челюсть, ну вот, кулаком, и локтём печень. Да без размаха надо - удар короткий, резкий, точный - вот! Ромка ударил меня в плечо, показывая джеб (Ромка называл этот удар "прямой левой") - это было ощутимо и явно до синяка. Был четверг. Мы собрались в ларьке нашей старой неизменной компанией. Он был достаточно большой, Ромкин ларёк. Правда, не всё было обустроено под продажу, вот мы и тусовались тут в закутке. Если с улицы стучались в окошко, подходил Бяша, продавал, что спрашивают. Это уже стало нашей традицией - собираться вот так какой-нибудь выходной день каждую неделю. Но иногда получалось и посреди недели, как в этот раз. Здесь стоял диван, укрытый советскими шерстяными одеялами, за диваном - Ромкина гитара. Небольшой покорёженный шкафчик для наших вещей - на нём стоял важный источник дохода - импортный магнитофон, чтобы записывать кассеты. Рядом валялись пачки батареек. Висел умывальник на стене, простой, железный, а под ним ведро. Для этого умывальника мы таскали воду с колонки, она была холодной и пахла известью. Зимой, когда мы набирали воду из колонки, руки промерзали до самых суставов. Все углы были завалены коробками кассет и стопками журналов, перевязанных верёвками, как для сбора макулатуры. В одном из углов на подставке стоял старый, еле работающий телевизор, оставленный кем-то в подъезде. Но подключить его было не к чему. Ромка не пускал в эту часть ларька никого из группировки - притащили товар и до свидания. А нам сюда всегда была открыта дверь. Здесь мы слушали кассеты, дрались, пили газировку или алкоголь, играли в карты; иногда делали уроки, если я об этом напоминал. Ромка играл на гитаре - у него получалось неплохо. В этом ларьке мы проводили долгие часы выходных. Эти стены слышали все наши секреты, все аккорды Ромкиной гитары. Иногда я думал, что Пятифан придумал всё это далеко не только ради денег. Ромка хранил здесь свои старые боксёрские перчатки, прямо в комоде - и, если ему не хватало драк в группировке, начинал учить нас драться - если слушать его, а на самом деле просто мутузил нас от всей души - не сильно, но много; особенно меня, потому что Бяше прилетало за Тайгу, а мне нет. На самом деле я не был любителем махаться, но я знал - Ромка скучал по боксу, с которого его выперли за учёт в милиции. Слишком много он оставил на тренировках в старом районном ДК. Поэтому я не мог ему отказать. В последнее время в Тайге было какое-то затишье. Стычек и крупных драк не было, вот он и пытался не терять сноровку. Хотя я не мог его до конца понять. Ты ведь вот недавно лежал в больнице, ну неужели не хочется отдохнуть от драк хотя бы чуть-чуть? Ромка блокировал все мои удары. Параллельно вещал, как по радио, про советскую боксёрскую школу и её роль на мировой арене. Его удары всегда были резкими и чёткими, но много силы он в них не вкладывал. Его слова перебивал голос Бутусова из магнитофона. Он был немного выше меня - буквально на пару сантиметров, жилистым и менее полным. Двигался быстро, как хищный зверёк, без лишних замедлений и отступлений - всегда, даже в обычной жизни, даже когда просто шёл обычным шагом. Ромка очень хорошо дрался, хоть я и был сильнее него. Даже не сосредотачивался на мне и болтал себе про Шоцикаса, Климанова. Я оттолкнулся ногами и вмазал, наконец, этому рассказчику в челюсть. - Ай, Тоха бля! Больно ж, блять, - Ромка обиженно потер подбородок. - Я аж язык прикусил. - А нехуй, Ромочка, уворачивался бы, - я саркастично поклонился. - Сам меня бьёшь как грушу. - А это чтоб ты еблом не щёлкал. Ну, Тоха, - Ромка перестал махать руками и хмыкнул. - Мы ж по лицу не бьём. - Так получилось... Я продолжал стоять в стойке - ждал, что мне сейчас обязательно прилетит в ответ. - И то верно, - Рома подвигал челюстью. - Быстро учишься. Реакция у тебя хорошая - когда тебя в Тайге ждать? А то косишь под ботана, а сам только так бы всех стелил. Я лишь закатил глаза. Подошёл к полке у стены, загруженной стопками журналов, и взял очки. - Не нужен тебе такой группировщик, у которого зрение минус семь, - я надел очки и они привычно сжали кожу за ушами. - Драться надо без очков, а я не вижу ничего, и бью куда попало - я тебе в плечо целился, а не в челюсть. - Я журнал читал вчера, пока в ларьке сидел, на, - подал вдруг голос Бяша. - Плэйбой? - с насмешкой бросил Ромка, вытирая футболкой пот со лба. - По механике! Ну не прям по механике, а про всякие новшества западные... В общем, Тохич, есть такая штука - линзы. У нас, ясен хуй, пока нет - но в Америке в них все ходят! - И что? У меня в очках тоже линзы. - Да хуйня у тебя в очках! А там другие, их прям в глаза вставляют... - Прям в глаза? Это-то явно бо́льшая хуйня, чем нормальные очки, - Ромка закурил в форточку, лениво слушая Бяшины рассуждения. - Ничё не хуйня! Они ж не из стекла, и специальные, маленькие. В них и спортом занимаются, и вообще всем! - Ты сказал, что у нас в стране их нет. - Ну и что? Скоро появятся. Экономика меняется ж, завезут. - Ага, слышали уже. Пока нам хуй что завозят, кроме жвачки с кокаколой, и те стоят как крыло от херолёта. У нас в стране заводы стоят, все бухают только - кому твои линзы упёрлись. Ромка мог бы долго ругать российскую экономику и политику. Откуда-то он всегда знал по именам и заслугам главных экономических чиновников и самых влиятельных в стране бизнесменов, мог долго рассуждать о современном на тот момент рынке и даже использовал экономические термины. Вряд ли он узнал об этом по телевизору, из книг это тоже было маловероятно, так что я до сих пор не имею представления откуда он всё это брал. Но всё же в последнее время он лишний раз не заикался про бизнес - потому что сам стал одним из тех, кого осуждал - спекулянтом, который только перепродаёт всё в своём ларьке, но сам ничего не производит; запись кассет он, понятное дело, за производство не считал. Бяша отбросил на кровать журнал и поднялся. Размял шею, запястья. - Ну что, Тох, теперь мы с тобой в спарринге? - Прости. Я уже не хочу. Я сел на его место и подобрал Бяшин журнал. Он и правда был по механике, про машины. - Ну как всегда, на! Как моя очередь, все сливаются. - Тоха выдохся просто, - прикрикнул Ромка, не обернувшись. - Сам сидишь на жопе, - добавил я. - Я курю. - Быстрей давай своего Петра вонючего кури. Дует, на. Но Ромка не торопился. Бяша уже чувствовал себя здесь хозяином помещения. Он никогда об этом не говорил, а мы никогда не спрашивали, но знали - он не ночует дома уже почти месяц, потому что его отец приходит с завода и только пьёт. В окошко настойчиво постучали - мы аж подпрыгнули. Бяша встал с дивана - быстро подошёл и открыл. И опустил глаза. Перед ларьком мялся пацан лет десяти. Робко заглядывал за прилавок. - Чего тебе, на? - Дайте сигареты, - попросил он жалобно. - Чего-чего?! Какие тебе сигареты, двойки иди получай! - Бяша мотнул головой в сторону школы. - Жвачек вон лучше купи с клубничкой. - Ну пожалуйста! - Хер тебе, а не пожалуйста! - Э, ну чё за фигня! Ну вы же продаёте несовершеннолетним..! - Ты сколько весишь?! Тридцать килограмм? Ты траванёшься никотином, будешь ходить блевать, а мне потом мамка твоя сюда прибежит! - Но... - ВСЁ, на! Лет через пяти приходи - продадим. И Бяша громогласно захлопнул окошко у пацана перед растерянными глазами. Вернулся и плюхнулся на диван. - До чего дети наглые пошли, - проворчал он. Мы с Ромкой слегка улыбались от ситуации. - Весна через неделю уже, - сказал Пятифан ни с того ни с сего. - Ага, в нашу весну только снеговиков из говна лепить, - Бяша явно был чем-то раздражён. - Это да. А потом-то лето. Будем на рыбалку ходить, в походы, с девчонками нашими гулять, - Ромка выбросил окурок и мечтательно развалился на диване рядом со мной. - И снег тебе с ларька не придётся счищать. Ромка бросил на меня быстрый взгляд - я поёжился. Прошлым летом я лежал в психушке. И позапрошлым тоже. Школа заканчивалась и меня клали. Не три месяца подряд, конечно, но каникулы всё равно были порядочно сокращены. Пик моих галлюцинаций пришёлся на переходный возраст, 12-15 лет. Но теперь весь этот гормональный взрыв немного прошёл, и были предпосылки, что в этом году я не лягу, а просто буду ездить на обследования. Я очень на это надеялся, и мои друзья, наверное, тоже. В смысле они не знали, что я ложусь в психушку. Может, догадывались, конечно. Но я всегда врал им, что уезжаю в Москву. Правду знала только Катя. До меня вдруг дошло. До весны осталась неделя - осознание этого радовало и пугало. Мы все ждали лета, но никто из нас не говорил самого главного - что это последний наш год в школе. Мы выпустимся, наши парты займут новые ребята, и кто-то сядет за мою - третью в последнем ряду, под которую я налепил жвачек. А кажется, только вчера я пришёл в этот класс. Только вчера нам было по двенадцать лет. Позади был шестой класс, восьмой, девятый, десятый, а теперь мы проживали одиннадцатый. Последний год подходил к концу. Осень прошла, а за ней и зима. Зима всегда тянулась нескончаемо долго. Подъёмы в школу в темноте и холод казались чем-то, что никогда не закончится. Половину октября и весь ноябрь Ромка прокоротал в колонии для несовершеннолетних - потратил бесценное время, которого оставалось так мало. Три месяца. И лето. Полгода - и конец... Я старался не думать об этом, но понимал - я больше не увижу своих друзей. Я буду поступать в Москву, снова пройду по знакомым живым улицам. И я покажу Москву Кате, как она об этом мечтала. Она тоже поступит, и я предложу ей, наконец, встречаться, а курсе на третьем-четвёртом мы бы могли пожениться. Моя семья, может быть, поедет вместе со мной, и наш дом снова опустеет. В нём все так же будет скрипеть пол от ветра и протекать крыша, но больше никогда не зажжётся свет. Он будет полон тишины и холода. А Ромка с Бяшей останутся здесь, потому что им поступление в институт, по правде говоря, могло только сниться. Меня уколола безмерная грусть. Я будто уже оставлял в посёлке часть себя, очень важную, без которой вернуться в мой старый дом, который так меня ждёт, было бы очень больно. Так и будет - совсем скоро мне будет больно. Ромку с Бяшей никто никогда не заменит. А ведь раньше я молился уехать отсюда. Если бы я мог отмотать время назад. Куда забросит жизнь моих старых друзей? Я не знал, но мысленно желал им удачи. Можно сказать, что весна уже наступила. Это будет наше последнее лето. Последнее. Из раздумий меня снова выкинул стук. На этот раз прямо в дверь. Бяша опять встал, подошёл, открыл щеколду. Думал, наверное, это кто-то из группировки. Но это был всё тот же ребёнок. - Пацаны, ну продайте..! - Ты меня не понял что ли, на?! Бяша взял мальца за шиворот, прямо в тапочках вышел на снег - и мальчишка с лёгкого пинка полетел в сугроб. Бяша вернулся раздражённый и злой. - Если он щас ещё раз придёт, я не знаю... Но больше он не приходил. Мы трое сидели на диване. Я снова задумался, уставившись в одну точку. Ромка уже давно отдышался после драки со мной, а Бяша вдруг встрепенулся. - Есть у меня кой-чего для поднятия настроения. С этими словами Бяша открыл шкафчик и поставил перед нами бутылку... водки. В целом я был не прочь выпить, тем более в такой тоскливый момент. Главное не мешать с моими таблетками. Ромка презирал пьянство, но тем не менее тоже пил, просто ощутимо меньше, чем Бяша - а тот был большой специалист. Мы нарезали чёрный хлеб и сыр на бутерброды. Остаток вечера сидели, запивали рюмки колой, закусывали. Уже стемнело, Бяша зажёг светильник на батарейках и перевернул на окошке картонку на "закрыто". Нас быстро повело, водка же - мы расслабились, откинулись на спинку дивана и развалились, сидя плечом к плечу. Некоторые люди, напившись, носятся, орут, лезут драться и танцевать - но мы всегда наоборот разнеживались; разве что Бяшу порой тянуло на приключения. Вот и сейчас мы притихли, разомлевшие, и в наших глазах поубавился фокус. Было же время, когда мы могли пить прямо ночью перед школой, а утром вставали как огурчики и наши организмы никак не мстили нам за выпитый алкоголь. Мы о чём-то разговаривали, и я вдруг почувствовал, что мои друзья думают о том же самом, что и я - что нам предназначено расставание, нас разведёт жизнь; таких выходных оставалось очень немного. Ромка потянулся к гитаре, разложил её на коленях. Он перебирал струны, зажимал аккорды. Его научила Полина. Она и меня пыталась учить, когда мы ещё были вместе, но у меня не получалось - может, я просто не очень-то её слушал. А вот Ромка научился основам в рекордные сроки. Один раз я даже слышал, как они вместе играли в кабинете музыки, Ромка на гитаре и Полина на скрипке. Ромка иногда сбивался или криво зажимал струны, но всё равно звучало потрясающе. Потянулись пьяные песни. У нас не было привычки пьяными горлопанить - мы всегда напевали тихо, под тихие, приглушённые гитарные бои или переборы. Точнее пел в основном Ромка, потому что нашим с Бяшей пением можно было только выпытывать секреты у шпионов. Много песен за раз Ромка не пел - он же нам не шансон! - но это и делало его маленькие выступления запоминающимися. У него был хриплый, прокуренный голос. Он размеренно наиграл "Пачку сигарет" Кино; мы тихо читали текст в такт. Перепел пару песен Бутусова. Ненадолго он остановился, думая что играть дальше - мы с Бяшей не имели привычки подсказывать. Мы уже немного распелись, но понимали, что концерт подходит к концу. Пропустили ещё пару рюмок в этот маленький перерыв. А потом Ромка вспомнил старую песню, не помню, на чьи стихи - как раз такие и поют, когда напиваются и мысли заходят о чём-то безрадостном.

И тогда с потухшей ёлки

Тихо спрыгнул жёлтый Ангел И сказал: „Маэстро бедный,

Вы устали, Вы больны. Говорят, что Вы в притонах

По ночам поёте танго. Даже в нашем светлом небе

Были все удивлены..."

Он наигрывал плавный перебор, но мы уже не подпевали, потому что такому подпевать не принято. Почему-то эта песня всегда ассоциировалась с военным временем. У Ромки так прочувственно это получалось, без переигрывания, без лишней грусти, как будто он сам воевал и всё это прожил. Может он и прожил, потому что если и существуют прошлые жизни - то он в них во всех был солдатом. Последний аккорд застыл в ночной тишине. Мы немного посидели, о чём-то подумали, медленно соображая на пьяные головы. - В первый раз веду Полину на танцы. Надеюсь ей понравится, она же ходила раньше с Катькой. А то мы давно нигде не были, кинотеатр в районном ДК чё-то пока прикрыли, а больше-то у нас и сходить некуда. Я слегка улыбнулся. Всё-таки правильно Полина в итоге выбрала Ромку, а не меня. - А я иду с той девчонкой, ну, с которой ещё летом познакомился. - А, с этой, Алсу..? - Айсылу. - Хм. И какие прогнозы, что она тебе даст? - поинтересовался Ромка ехидным тоном. - Да она уже... Ещё летом, - Бяша не уловил сарказма; мы с Ромкой поражённо переглянулись. - Но я как-то... Не знаю, на. Привязался к ней что ли. Как-то уже не хотелось, чтобы это было всего на один раз. Да и честно говоря, она мне ещё до того понравилась... Я думал, она со мной пошатается и бросит меня, а нет... Кажется, она тоже восприняла меня... всерьёз. Я не ожидал от Бяши подобных откровений. Его голос становился мягче, когда он говорил об этой девушке с необычным именем. Но алкоголь ведь на то и дан, чтобы делиться тем, чего обычно так просто не скажешь, и иметь оправдание, что был пьян. - А ты, Тох? - Что? - Катька согласилась с тобой пойти? - Вроде да. Сказала, что подумает, - я немного помолчал и вдруг выдал: - Мне иногда кажется, что она меня стесняется. Не хочет со мной показываться. В школе ведь она ко мне не подходит. Ромка с Бяшей немного задумались, честно прокручивали в голове моё неприятное предположение. - Да вряд ли. У Катьки просто... свои закидоны. Между нами, Тох, Катька - бес в юбке. - Точно, на, - эмоциональная. То закрывается в себе, всех подружек нахуй пошлёт, то чё-то надумает и истерит. - И что?.. - Ну, как. Ты же вызываешь в ней эмоции, это всегда было видно, но она не может прям в школе... Вот так себя выдавать. Да и Лилька её пилить станет. - Во-во. Закрывается, строит из себя, на. Короче, не надумывай, Тошик. Я тихо хохотнул. Ромка отложил гитару, мы начали собираться. Было уже к полуночи. Бяша со всем своим актёрским мастерством делал вид, что собирается тоже, а потом, когда мы уже выходили, бросил: - Вы идите, мне надо это, на... закрыть тут всё. Мы понимающе кивнули; Бяша вышел к нам на улицу, мы попрощались с ним, пожали руки. И мы с Ромкой пошли к посёлку. Шли молча, пряча от мороза носы в вороты курток и руки в карманы. Мы оба пошатывались, а дорога заледенела. Ромка поскользнулся и грохнулся на твёрдый снег. - Ох, бля... - простонал он. А я начал ржать над ним, помогая встать. Кое-как его поднял, но пока за ним наклонялся, закружилась голова. Я перегнулся, отойдя от дороги, и проблевался. Ромка стоял в стороне, разминал ушибленное запястье. "Хорошо, что я тут блеванул, а не дома перед родителями," - подумал я. Мне стало легче, когда опустел желудок; мы немного протрезвели. Дотопали до развилки, упав по пути ещё по разу. Там мы пожали руки - Ромка крепко сжал мне костяшки. - Давай, Тох, до завтра. И разошлись каждый в свою сторону. *** Катя всё-таки согласилась пойти со мной. Мы стояли у подоконника в пустом коридоре после уроков. - Мы ведь потом уедем отсюда; с этим местом нужно попрощаться. - Откуда ты знаешь, что мы уедем? Может, мы не поступим в Москву. - С чего бы это? Ты идёшь на красный аттестат - на золотую медаль, а я на серебряную. Мы обязательно поступим. - Меня мама не отпустит. - В Москву? - Да на дискотеку, блин! - Ты сбежишь. Выйдешь в подъезд и по-быстрому спустишься. Твоя мама ведь не такая уж и строгая... Катя уткнулась взглядом в носки своих туфелек на шнурках. - Там будут с Кетгута? - спросила она скованно. Кетгут были бандой с пригорода райцентра. Я мало о них слышал. Знал только, что они старше Таёжных в среднем лет на десять, что крышуют центральный рынок и имеют денег побольше Ромки раз, наверное, в сто. - А зачем им туда ехать? Им школота вроде нас не интересна. Они ворочают такими деньгами, каких Ромка-то в руках не держал. Будут Зотовские. И просто сельские ребята. Катя подняла на меня недовольный взгляд. - А ты не слышал, кто к ним теперь пришился? Я задумался, но я просто не знал. Катя понизила голос. - Саша Кислицын. Я уронил челюсть. Кислицын? Он учился с нами в одной школе какое-то время. Но он был не из посёлка, а из райцентра - просто из прошлой школы его попёрли за драки. И не за простые драки, а на почве... национальной ненависти. Людей с похожей идеологией в двухтысячных будут называть скинхедами. А наш район был полон темнокожих татар и выходцев Монголо-Бурятской ССР, как Бяша. Кислый один раз чуть не забил ногами до смерти какого-то чёрного парня; просто встретил на улице, толкнул посреди дороги и стал запинывать. Исход - чёрный в больнице в тяжёлом, Кислый - отмазался. Я не так много знал о нём, потому что в целом мало владел новостями и сплетнями, даже несмотря на то, что дружил с Катей. К нам набатом приближались чьи-то шаги; мы обернулись - по коридору на нас неслось трое пацанов из началки. Топали они как стадо слонов. Один из них ударился в Катю. Она отшатнулась - и я уже приготовился её удержать, если она начнёт падать - но Катя уверенно сделала шаг вперёд и перехватила этого пацана за шиворот - затем и второго; третий влетел в них и полетел на пол. У меня аж глаза полезли на лоб - как она удержала двоих сразу? Тем более на таких каблуках... - Так, вы опять бегаете?! Сколько можно-то, достали! То дерётесь то носитесь - за вами ж никто не гонится! Мальчишки в её руках вырывались, чтоб бежать дальше - третий уже соскочил и стоял наготове. - Вот недавно в завуча влетели, вчера Олю сбили... - продолжала Катя, с усилием удерживая их на месте. - Чего..? - Олю Петрову. Сбили и побежали дальше. Не помните?! Память от падений отшибло?! Олю и правда сбили вчера в коридоре какие-то дурачки, она упала - ударилась несильно, но порвала любимые колготки на коленках. Жаловаться не пошла. Замечания на пацанят не действовали. Катя уже еле держала этих двоих - и я перехватил их за шиворот вместо неё. Из моих рук было уже не вырваться. Те сразу почувствовали крепкую хватку, замерли, подняли на меня глаза - и тут же прекратили рваться, увидев моё телосложение и строгий взгляд. Может, он не был бы таким строгим, если бы Оля вчера не расстроилась из-за колготок. Я вздохнул. - Куда их? - К директору! Третий, услышав приговор, попытался смыться - но Катя ловко перехватила и его. Мы повели компанию легкоатлетов в нужный кабинет. Чем-то эта ситуация напомнила ту, в ларьке - когда Бяша выгнал мальчика, выпрашивающего сигареты. Не удивлюсь, если Катя тоже кого-нибудь отпинает. Она постоянно делала мелким хулиганам замечания и помогала тем, кого обижают - у неё на это был прямо-таки глаз нацелен. Мы пришли к директору, я завёл этих двоих в кабинет. Когда Катя заводила третьего, он вырвался и побежал, но столкнулся со мной в двери и вполне комично отлетел от меня; мне даже двигаться не пришлось. Директор оторвался от документов, поднял глаза. Катя без замедлений начала жаловаться, что учителя не предпринимают нужных воспитательных мер. Я стоял позади неё; мыслями я вернулся к Кислому. Так вот. Он, Кислый, был старше нас на четыре года - его оставляли на второй год за пропуски; значит, сейчас ему было двадцать, может, двадцать один. Хулиган, на фоне которого Ромка выглядел ангелом во плоти. И очень странный парень. На него не могли найти никакой управы, но дело замяли - нечего позорить имя отца-военного. А его отец был лейтенантом в Афгане. Уехал на войну - и его сынишка начал сходить с ума. Сначала вылетел из юридического института в Петербурге, вернулся домой - потом, вот, пришился к ОПГ. Но дело было не в этом. Катя встречалась с ним. Ей тогда было четырнадцать лет, а ему восемнадцать. Он подсаживался к ней в столовой, ходил за ней по коридорам и в открытую лапал её. Я тогда не мог поверить, что Катя, отличница и староста, встречается с этим отбитым бандитом, выше неё на полторы головы, просто не мог понять. Кислый засасывал её за школой прямо под окнами, не стесняясь, что встречается с малолеткой. Наоборот, кажется, он этим гордился. Один раз я спросил Катю "зачем?" и она объяснила то, до чего я и сам бы мог догадаться. Кислому приходили деньги от отца, он одевался как московский модник. Мало кто видел его жестокость воочию, девчонки считали его крутым, главным образом те, что не знали его лично. А Катя тогда перессорилась с подружками и, поняв, что Кислый положил на неё глаз, решила их побесить. Она согласилась с ним погулять. Потом второй раз. Потом согласилась встречаться. И со временем эти отношения стали приносить ей выгоду. Ей завидовали почти все девчонки в школе, она смогла довести свою маму, Кислый дарил ей подарки, а главное - она почувствовала себя взрослой. Эти отношения были её подростковым бунтом. Я её не винил и не ревновал. Я знал, что теперь она и не вспоминает его, а эти отношения давно в прошлом. Даже расчётливо решил, что мне это на руку - после такого жестокого парня Катя будет больше ценить мою заботу. Одно было плохо и жутко - ту операцию она перенесла из-за него. Он тогда ничего не сделал. Кислый был тем ещё персонажем. Но мало кто знал, что я знаком с ним ближе, чем хотелось бы. Кате я об этом ничего не сказал. Я лежал с ним в психушке. Он всё время лежал на кровати, открыв глаза. Просто лежал на спине и смотрел в потолок. У него был пугающий своей пустотой, отрешённый взгляд. Я ходил читать, состоял в захудалом рисовальном кружке. А он почти не двигался и никогда ничего не просил. Пару дней я жил с ним в одной общей комнате и быстро стал воспринимать его как часть интерьера. Поначалу я предположил, что он таким образом косит от армии - лежит, не двигается, строит из себя жертву тяжёлой депрессии. Я ни разу не видел, чтобы его обкалывали или уводили, чтоб обколоть. Может, у него была договорённость с персоналом? Потом я узнал, что как и я он не состоял на учёте по документам. За меня давал взятки папа; вряд ли у Кислого было иначе. Но это означало что армия не при чём - для неё документы были бы нужны. Значит он не притворялся - он впадал в такое состояние сам; да и слишком хорошо у него получалось. Иногда я встречал его в коридорах, в столовой, когда он, наконец, поднимался раз в день или два чтобы поесть и сходить в туалет. За ним не ходили попятам, не следили, наверное, санитары просто боялись вызвать у него раздражение. Мой рост 180 - и всё равно чтобы посмотреть ему в глаза мне приходилось поднимать голову. Больничная пижама только подчёркивала, какой он высокий и крупный - странно, что он не худел. Я не любил вспоминать лечебницу. А о Кислом не мог вспомнить ничего такого конкретного, кроме его увлечения неофашизмом. Меня вывел из мыслей голос директора, который делал бегунам последнее предупреждение. Мы всё ещё стояли в кабинете директора. И тут я вспомнил - как тоже здесь стоял, в шестом классе. Катя тогда сделала вид, что я отобрал у неё журнал и наставил себе пятёрок. Мои оправдания никто не слушал. Меня грозились отчислить на следующий раз. И я пожелал ей пропасть. А на следующий день она и правда пропала... По спине прошёлся неприятный холодок. Отчитывание виновников подходило к концу, мы с Катей вернулись обратно в коридор. - Какие воспоминания, да? - обронил я. - Ты о чём? - О кабинете директора. Как мы здесь стояли, когда ты подсунула мне журнал. - Но тебя ведь не исключили! Мы замолчали, глядя в окно на школьный двор. Мы уже обсуждали ту ситуацию и я знал, почему Катя тогда это сделала, не хотелось к этому возвращаться. - Насчёт Кислого. Нельзя всю жизнь бояться этого... Шизика, - продолжал я. - Он сядет ни сегодня-завтра, отец у него умер в Афгане, ты ведь слышала? Некому больше его покрывать, его тюрьма ждёт. А тебя ждёт Москва, институт! Ты ведь и сама это знаешь. Катя устало закатила глаза. - Он-то сядет..? Такие как он не садятся. Меня уже стало раздражать, что мы говорим о её бывшем. - Тоша? - позвала она едко. - Да? - А ты... Не ревнуешь случайно? - С чего бы? - я медленно отстранился и посмотрел ей в глаза. - Просто. Я хмыкнул. - Скажешь тоже. Честно, к нему - ревновать даже не получается. - То есть, если бы это был не он, ты бы ревновал, м, Тоша? - А тебе надо чтоб я ревновал? Катя ничего не ответила. А потом согласилась пойти. Как я радовался тогда, что уговорил её. Как был уверен, что всё будет хорошо.

***

Я проводил Катю и вернулся домой. Я прятал улыбку, нужно было не выдать свою радость, мама сразу спросит причину счастья, а оценками в тот день я оправдаться не мог. Я поужинал вместе с Олей, пока мама смотрела сериал. Оля рассказывала как у них сегодня прошла физкультура - лыжи наконец кончились и они начали играть в волейбол. Потом рассказывала про какую-то тему по истории. Ей это очень нравилось. Ей вообще нравилась школа, нравилось учиться. До школы она очень скучала дома одна, а класс ей попался дружелюбный, вернее, большая его часть. Некоторые мальчики в нём уже успели стать хулиганами, а девочки стервами, но Оля к ним просто не лезла, и те не лезли к ней. Она старалась замечать хорошее, и школа стала для неё вторым домом. Я ел и слушал её, не перебивая, лишь изредка задавая вопросы. В двенадцать у меня обострилась шизофрения. Я сделал ужасную вещь, а Оля это потом увидела. Еле как нам удалось убедить её, что ей это приснилось. В пятнадцать лет я сильно отдалился от Оли, и в принципе от семьи. Постоянно выгонял Олю из комнаты чуть ли не матом, хамил отцу и ершился как любой пубертатный дебил. Но слава богу понял, что моя семья этого не заслуживает. К шестнадцати я успокоился, вернул всё назад, и родители с сестрёнкой простили меня. Сделали вид, будто ничего не было. Мы с Олей помыли посуду, я мыл - она вытирала и складывала, не прекращая болтать. Но я, если честно, уже не слушал, не потому что не хотел, просто устал. Оля убежала в свою комнату, я побрёл в свою. Меня ожидала домашка. Сначала я сделал свои уроки - быстро накатал сочинение по литре, решил химию, опираясь на учебник. Я долго сидел над алгеброй, так ничего и не решив. Плюнул - завтра у Кати спишу! - и пошёл помогать Оле. Им-то, понятно, задавали меньше - Оля была в пятом классе. Ей, кстати, стукнуло недавно одиннадцать. А мне скоро будет семнадцать. Я сделал свои уроки и пошёл проверять Олины. Они учили действия с дробями - умножение, деление. Я нашёл пару ошибок в её домашке и обвёл их карандашом, Оля стала перерешивать. В упражнении по русскому нужно было подчеркнуть основы в переписанном тексте - здесь она сделала всё правильно. Оле нравилась литература, и русский хорошо шёл - наверное, как и я, гуманитарий. Правда, недавно её очарование литературой поуменьшилось. Недавно они прочитали Муму и Оля не могла понять, за что утопили бедную собачку в конце, зачем. - Понимаешь, это про барский произвол. Барышня сказала крепостному избавиться от собаки, он и избавился, хоть и очень любил... Но Оле было всё равно на мои объяснения, она слишком любила собак. А может на подсознательном уровне вернулась в тот день, когда я зарубил Жульку топором в коридоре. Но тогда, наверное, она сказала себе - это сон, этого не было! - и успокоилась. Мы немного поиграли в приставку, сидя перед телевизором на ковре. Я купил пару новых игр у Ромы - специально для меня он их и привёз, потому что больше ни у кого в посёлке не было Денди. Какое-то время они лежали у него в комнате и теперь пахли сигаретами. Папа вернулся с работы. Он зашёл в дом вместе с морозным запахом и стряхнул снег с шапки и плеч. Он обнял Олю, а мне с силой пожал руку и взъерошил волосы. Спросил, как у меня дела в школе, с Катей, с моими друзьями. Оля побежала в комнату - я дал ей кассету и наушники. Ту кассету я составлял сам, так, чтобы в ней не было песен с матом или упоминанием секса - в девяностых такие песни звучали из каждого утюга, и Оле не за чем было их слышать. Отец сел ужинать, и я рассказал, что завтра иду на дискотеку - должен же я кого-то предупредить, что приду поздно ночью. К тому же папа в отличие от мамы не стал задавать вопросов. - Пить будете? - спросил он разве что. - Немного, - сказал я честно. - Нам же ещё домой надо дойти. Папа пару раз кивнул. - Значит, Катю на танцы поведёшь... Я с твоей мамой тоже ходил в институте. - Ты не беспокойся, всё будет хорошо. - А я не беспокоюсь. Ты слишком здоровый уже, чтоб за тебя беспокоиться. Папа подмигнул мне, а я улыбнулся. - Вы потом с теплотой будете это вспоминать. Танцы, молодость... Только ты не лезь никуда. В драки, разборки. Будь осторожнее. Мы поговорили ещё немного и я пошёл спать. Завтра пятница. Всего шесть уроков, последние два - биология. Утром надо не забыть забрать у Оли мои наушники. Я долго ворочался в постели той ночью, хотя последнее время засыпал сразу. Смотрел в окно на фонарь за двором, в свете которого блестел снег. На миг мне показалось, что сейчас под ним стоят мёртвые дети в масках зверей и вот-вот позовут меня играть. Я встал и подошёл к окну, но за ним никого не было. Я тихо зашёл в Олину комнату. Она уснула прямо в наушниках. Я аккуратно достал у неё из-под руки проигрыватель с кассетой и снял наушники, в которых тихо играл Modern Talking, и получше укрыл её. Иногда я смотрел на себя со стороны глазами Оли - она была живым голосом моей совести. Я для неё был любимым старшим братом, но я, наверное, не смог стать хорошим братом. Скоро она подрастёт и поймёт, что её брат болен. Что мои лучшие друзья - бандиты и мотальщики. Когда-нибудь узнает, что я курю, хотя в детстве сам себе обещал, что никогда не стану. Что полтора года назад она нашла у меня не странный фантик, а презерватив, и что я на самом деле не любил девочку, с которой тогда пробовал секс. Если обо всём этом узнают родители, они ничего не скажут - я ведь уже не маленький мальчик, да и они сами обо всём догадываются. Но если узнает Оля, мне будет стыдно. Только она как будто уже знала. Как она посмотрит на меня, когда всё это поймёт? Вряд ли так же тепло, как раньше, а мне не хотелось её разочаровывать. Я вернулся к себе в комнату. Было тихо до звона в ушах, я слышал лишь тиканье часов через стенку. Оля давно спала, и родители тоже. Я поставил новую кассету и лёг на кровать с руками за головой. В ушах заиграла "тревога" Сплина. *** После четвёртого урока был обед, я сидел в полупустой столовой. Не то что бы было настолько мало народу, просто столовая у нас в школе была огромной, раза в два больше, чем в моей старой школе в Москве, и казалась пустой. Катя как-то раз объяснила мне, почему. Раньше в посёлке был колхоз - тракторы, комбайны, большое хозяйство, пока Советский Союз не стал распадаться. Зимой рабочих из колхозов нужно было кормить в здании, а строить тут и там столовые невыгодно, так что в сельских школах столовые заведомо строили больше, и повара в них готовили не только на октябрят и пионеров, но и на взрослых комсомольцев. Я представил, как столы, поставленные в ряд, до отказа занимают люди, уставшие от работы в полях. Как разносятся их голоса и удары вилок о тарелки. Я ведь тоже был пионером, мы все ими были. Мы стали ими в восемьдесят восьмом году, и были ими совсем недолго. Эти пару лет Ромка постоянно сдёргивал с себя галстук, а Бяша носил мятый и грязный, и они вдвоём получали серьёзные выговоры. Они вечно втискивались в строй с опозданием и получали нескончаемые замечания. Мы с Полиной ходили опрятные, отглаженные, знали все лозунги. И в строю нас ставили рядом, потому что долгое время мы были одного роста. Её гоняли со скрипкой на выступления. Меня заставляли рисовать стенгазеты. А вот Катя была председателем совета отряда. Не из-за Лилии Павловны, а сама, за лучшие оценки и достижения в художественной гимнастике. Она любила командовать - это у неё всегда было, но она для своего возраста была очень ответственной. Катя руководила строем, носилась с организацией и отчётами, ходила на собрания, а после иногда наведывалась в рисовальный кружок и критиковала мои плакаты стоя у моего плеча. Я ещё думал, чего это она постоянно приходит, тратит время на то, чтоб ко мне придираться? Но с возрастом я конечно всё понял, и эти воспоминания стали вызывать не раздражение, а улыбку. Если бы можно было вернуть то время, то я бы обязательно в ответ на её критику пригласил бы её погулять со мной, а потом наблюдал, как она краснеет, смущается и соглашается. Это время казалось таким далёким, будто мы не жили при нём. Будто в столовой не висели лозунги, вместо которых теперь остались лишь потресканные белые стены. Теперь всё было по-другому. А может, всё оставалось таким же, просто мы выросли. Катя сидела в соседним ряду столов, держала в руке вилку, но почти не притронулась к еде. Она что-то оживленно обсуждала с Полиной, я понял - дискотеку. Я сонно жевал хлеб с маслом, и чуть не подавился, когда меня хлопнули по плечу - это был Ромка. Он плюхнулся напротив меня на скамейку и запнул спортивную сумку под стол; Бяша сел рядом с ним. Они резво подвинули к себе тарелки и набросились на остывший обед как два коршуна. - Ты прости Тох, что долго - нас эта поймала... завуч! Выжимала, блядь, полперемены. Видите ли мы курим в туалете! А ты сам понимаешь, перекур по расписанию, - промычал оправдание Ромка. - Я почувствовал, - закатил глаза я - от них несло куревом за километр. - Лилька охренела, на, - вставил свои пять копеек Бяша. - Раньше на переменах спокойно на улицу бегали и курили там, за углом, а теперь хер! Сказала охраннику, чтоб не выпускал нас. Нам в туалете курить приходится, и следить, блять, чтоб не спалили. - Она просто хочет, чтоб вы бросили курить. Они подняли на меня глаза от тарелок, посмотрев как на идиота. Они курили ещё с началки и бросать не собирались. - Много хочет. - Так, Игорён, законы в нашей стране и работают, - вздохнул Ромка с видом профессора. - Власть высрет приказ - а закон всё равно нарушают кто как хочет, но всем становится только хуже. Не придумала б Лилька эту херню, мы б не травили в туалете ботанов куревом, и всем было бы легче. Ромка ел как-то неуклюже. Он повертел в руках вилку, глядя на неё так, будто ему выдали грабли вместо столового прибора. - Не могу я вилкой есть... Ромка соскочил со скамейки и пошёл менять вилку на ложку. - Мне тоже ложку возьми! - крикнул Бяша вдогонку. Пока он не вернулся, я невзначай спросил у Бяши: - А почему вы вилками не едите? Тот испуганно поежился и тихо пояснил. - Ну... Приучают в колонии. Там вилок нет. Плюс у Ромыча отец сидел, всю жизнь вилку в руках держать не может, на. Ну а вернулся с Афгана, так ваще... сам понимаешь. Ты только ему не скажи... Но Ромка уже вернулся, со звонким ударом кинув Бяше вторую ложку на стол. - Тох, а можно я твою котлету возьму? - и он уставился мне в тарелку, сжав свою ложку в руке. - А чего мою сразу? Иди да и попроси добавки. - Они не дают мясное - этим поварихам ж надо всё домой утащить, а гречки я дома нажрусь. - Нет. Я её сам собирался съесть, - и я отломил первый кусочек котлеты, отправив в рот. Ромка мельком глянул на Бяшину, но даже не вздумал спросить - клянчить у Бяши, у которого мать всё ещё лежала в психушке было последним свинством. Ромка угомонился и стал наконец есть. - Так что, Тох, - мы то с сигаретами, то с котлетами - ты на дискотеку-то сегодня идёшь? - Иду! - воскликнул я и гордо добавил. - И Катю с собой беру. Ромка с Бяшей просветлели и оживились. - Ну, Тоха, - хмыкнул Пятифанов. - Уговорил значит. А я сразу сказал, любит она танцевать. Подожди, скоро сам увидишь... Я вспомнил, что мне бы не помешало узнать кое-что, о чём мог знать только Ромка. - Ром, - я прокашлялся. - А ты не знаешь что-нибудь... про Кислицына? Рома прекратил жевать, замер и вытаращился на меня. - Про Кислого? - он понизил голос. - А тебе он зачем? - Ну, с ним же раньше Катя гуляла... Да и просто. Почему его все так боятся? Он, ну... избил того чёрного. Ещё в паре драк поучаствовал - но у тебя-то и то драк больше. - И что она, сказала, что он может приехать? - Ну... Катя сказала, что раньше ходила туда вместе с ним. Я думаю, она не хотела идти, потому что его боится. Вот и спрашиваю. Бяша стал заламывать пальцы, перебирать руками, слегка покачиваясь. - Кислого все боятся, Тоха. Ни под какими законами не ходит, наглухо ёбнутый! Он когда уехал все выдохнули - но нет, блять, проучился семестр и воротился... Ты вообще знаешь, что он в Питере творил..? Бяша несколько истерично хихикнул. Ромка не успел продолжить. - Да не будет его, он ж только разборки всё время устраивает, на, перед ним там двери закроют! Я ж ходил летом на дискотеки в это Зотово, не пускают его после одного случая... Бяшу перебил Ромка. - Ах точно, Бяшка же у нас всех сельских девок переебал на этих дискотеках - знает теперь все порядки! Ромка загоготал. - Иди ты, - пробубнил тот. - Сам-то ты молодец, на, девственность до свадьбы хранишь для Полиночки. Ромка поджал губы, потупил взгляд. Он явно не любил эту тему; умолк и уткнулся назад в тарелку. Я сдержался, чтоб не усмехнуться - потому что Бяша был прав. Группировщики в то время, чтобы поскорее стать мужчинами, практиковались уже лет с четырнадцати, это все знали. А Ромка был редкий случай - он любил Полину и, создавалось впечатление, что он не был способен переспать с кем-то кроме неё. Это позже я узнал, что Ромка на тот момент не был девственником. Более того, лишился девства раньше нас с Бяшей. Просто он никогда нам об этом не рассказывал. Обычно мальчишки как только сделают это, сразу бегут хвастаться всем друзьям, но Ромка не побежал. Потому что он был травмирован, и травмирован чем-то пострашнее секса не по любви. Он любил одну, любил слишком долго для невзаимности - и пытался забыть, спать с другой, чтобы переболело. Но не получилось, и это только разбило ему сердце, даже сильнее, чем Полинины отказы. Мы ели молча. Бяша доел порцию быстрее и сел, сложив ладони на столе. Стол через нас тоже был накрыт, за ним сидели шестиклассники. Ромка поднял голову и обвел их всех взглядом, задержавшись на ком-то. - Эй, Виталь, - крикнул он и взмахнул рукой вверх. - Сюда подойди. Худой блондин побелел и замер. Разговоры в их классе умолкли. Пацан поднялся и стал медленно подходить к нашему столу, за которым мы сидели одни. - А... Чего такое... Рома? - спросил он дрожащим голосом. - Разговор есть, - Ромка даже не прекратил жевать свою гречку. - А ты чего без порции пришёл? Ты же не доел. - Я наелся, - ответил тихо шестиклассник. - Сядь с нами, - сказал Ромка мягко. Парень сначала не двинулся с места, стоя прямо за моей спиной. Я не понимал, зачем Ромка его позвал. Неужели он сейчас будет требовать с ребёнка деньги? Что, прямо в столовой? Ромка указал на место напротив, то есть рядом со мной - я отодвинулся. Совладав с дрожью, Виталик послушно сел, испуганно оглядев нас троих и остановившись на Роме, что с дебильной улыбкой дожёвывал гречку. Я, сидя рядом, буквально чувствовал его волнение. - Зачем ты меня позвал? - Для дела, - гордо пояснил Ромка. - Да выдохни ты, сжался весь, бить мы тебя не будем. Ромка тихо рассмеялся. Он не любил, когда его слишком боялись, а этот пацан готов был упасть в обморок. - Я недавно вспомнил кое-что, - начал Ромка, пальцами стуча по столу. - Мы были в шестом классе, а ты во втором, и мы с Бяшей отбирали у твоих одноклашек мелочь на обеды, у мелких совсем... а один раз я злой был и... Полароид у тебя отобрал. Почти новый ведь. Ты тогда так плакал, тебе наверное здорово влетело из-за меня. Ромка полез под стол и вдруг достал что-то из спортивной сумки. Мои глаза полезли на лоб. - Держи, возвращаю. Полароид, даже на модель новей, чем твой старый. В коробке не получилось, но он новый, не подумай! И Ромка протянул фотоаппарат мальчику, что с неверием смотрел то на фотик, то на него. - Ты... Позвал меня, чтобы вернуть мне фотоаппарат..? - спросил он с неверием. - Спасибо... А я уже и забыл. Страх мальчика сменился тихой радостью, и Ромка расплылся в улыбке. - Пожалуйста, мелкий. Он прижал фотик к себе, будто Ромка сейчас снова его отберёт. - Ты ведь мог просто вернуть мне мой старый... Даже если ты им уже пользовался. - Не мог. Я его в камень-ножницы проиграл. В первый же день, как получил, - и Ромка выразительно посмотрел на меня, вздохнув. - Так что он уже был не мой. Я растерянно усмехнулся. - А... А правда, что ты ларёк держишь? Который у теплотрассы. - Ну правда, и что? Он опустил глаза, промолчав. - Что я тебе за него должен? - За фотик? Да ничё не должен, живи спокойно, - хохотнул Ромка. - Но он ведь новый! Ты за него заплатил. А мой уже старый был... - Я не много за него заплатил. Но если так хочешь мне отплатить, можешь котлету свою мне отдать. - Котлету...? За фотоаппарат? А я её уже съел... Мы с Бяшей засмеялись, а пацан смутился. - Ну раз съел, то ничего не поделаешь. Ромка подпер подбородок рукой, и я узнал его хитрый взгляд. - Слушай, Виталик. Твой старший брат Толя не хочет со мной разговаривать. В столовую они отдельно от нас ходят, как хочу в коридоре с ним поболтать - сбегает. А у меня к нему дело. Он ведь в инженерном кружке председатель, да? Виталик кивнул. - Так вот. Если хочешь меня поблагодарить - сбегай, скажи Толе, чтоб подошёл после этого урока со мной пообщаться. Скажи, что я тебе фотик вернул. Хорошо? - Хорошо... Рома, ты его что, побьёшь..? - Да почему побьёшь-то сразу! Я его пальцем не трону. Скажи, что я буду ждать его на втором этаже. Виталик кивнул и убежал. - Он теперь всей школе будет хвастаться, что он с Пятифаном говорил, - вздохнул я. - Придумает, что ты ему задание какое-нибудь важное дал. Что ты его в Тайгу хотел принять. - Да сто пудов, на! Не успеем мы сёдня из школы выйти, мелкотня уже налетит. - А чё ты, Бяшка, детей испугался? - Ромка потирал руки. - Главное, чтоб этот ботан сегодня пришёл. - А что тебе надо от него? - спросил Бяша, выгнув бровь. - Увидишь, Игорён, - Ромка встал изо стола. Мы поднимались в класс под гогот Бяши над его матерным анекдотом собственного сочинения. На пути встал кудрявый долговязый блондин - Толя Ёлович из 11"А". - Привет, Рома, - сказал он тихо. - Здарова, Толя. Быстро до тебя Виталька добежал. Мы же через урок договаривались. - У меня на следующей перемене мероприятие, и... - А, ну так даже лучше. Бяша, иди-ка погуляй. Места блатные нам в классе займи. Будаев закатил глаза и пошёл - но не в класс, а в туалет - курить. - Мне брат сказал, ты ему полароид дал. Значит что-то серьёзное от меня хочешь. - Да хрен с этим фотиком, я его так подарил! - повторил Ромка. - Нам нужно провести электричество. В ларёк наш. Мы собираемся по ночам начать работать, а света у нас нет, и холодно, даже обогреватель, блять, не подключить. Электриков в посёлке нормальных нет, а из города вызывать очень дорого, да и никто шестнадцатилетнему пацану ничего не станет подключать. А ты столько всего делаешь в своём инженерном... Проведи нам свет и пару розеток. Не за фотик, за деньги - я заплачу! Толя закатил глаза. - А ты в курсе, что это незаконно, Пятифан? Как вы за электричество платить будете, откуда я его вам проведу? - От моего дома, он ближе. Законно, если от моего, я же за всё и буду платить. - А родители твои дали согласие? - Да ПОХУЙ мне на их согласие! Толя поправил очки. Постоял, подумал, и всё-таки согласился. Решил, что с Ромкой лучше не спорить. Тем более он обещал заплатить, подарил фотик, трудно было отказать. Ромка радостно жал ему руку. Толя уже оглядывался в надежде поскорей смыться. - Наконец-то! А то Бяшка сидит там вечно мёрзнет в темноте, всё зрение скоро испортит, порнуху читая... Я хмыкнул и пошёл за ним; Ромка умел договариваться. Мы встретили в коридоре Бяшу, пропахшего табаком. - Ну, перетёрли? - Перетёрли. А теперь домой. Бяша оживился, а я их запала не разделял. - У нас биология ещё, - буркнул я. - Тох, ну нахрен она нужна! Как размножение у людей проходит мы знаем, а больше-то ничего и не нужно... - Точно, на! - К тому же у нас дискач. И важные переговоры! Надо подготовиться. По итогу они свинтили, а я остался. Урок был скучный, половина класса тоже прогуливала. Я уже готов был уснуть. - Простите, у меня голова что-то заболела, можно я подальше сяду? Учитель буркнул разрешение, и Катя пересела ко мне, встряхнув пшеничные волосы. - Ты чего такой хмурый, из-за того что Бяша с Пятифаном тебя оставили? - Катя улыбнулась с подтруниванием в голосе. - Вы же скоро увидитесь. Мы с Полиной уже договорились, кто во что оденется. - А я ещё не решил. - Надень джинсы. Это всегда красиво. Ну да, Катя была большой любительницей джинсов. У неё их было несколько пар, обтягивающих, с блёстками и без них. С возрастом она почти перестала носить юбки. Ей иногда делали замечания - ты же девочка, и всё время в брюках! - но Кате было по боку. Мы перешёптывались и хихикали. Одноклассники с удивлением поворачивались на нас, а у меня сразу поднялось настроение, потому что обычно Катя не говорила со мной в школе. Я постоянно чувствовал, что она меня стесняется, а тут она села рядом со мной, и так на меня смотрит. Учитель вяло сделал ей замечание, она извинилась и мы продолжили болтать. С первых парт повернулось несколько парней, посмотревших на меня со злостью и ревностью - завидуйте, неудачники. В тот день мы пошли домой вместе. Не как обычно, когда она выходила чуть раньше и ждала меня на половине пути, чтобы нас никто не увидел. Мы вышли вместе и я понёс её сумку. Катя продолжала радостно щебетать, а я не мог перестать улыбаться, слушая мою девушку. Ну... будущую. - А почему ты сегодня села рядом со мной? И мы сегодня вместе идём, - спросил я, устав ждать. - А. Я подумала, может хватит скрывать? Я ведь это не от ребят, а от мамы. Она всегда была против парней, повторяла, что на первом месте учёба, - усмехнулась Катя. - А недавно сказала, чтобы я перестала скрывать - сказала просто на ровном месте. Она, оказывается, с шестого класса догадывалась, что ты мне нравишься. И она только за нас с тобой. Ты ведь жених завидный. В неверии у меня опустились плечи, приоткрылся рот. Как давно я этого хотел. Мне-то постоянно казалось, что она меня просто стесняется, и мне было обидно. Катя убежала домой собираться, а я вернулся к себе с телом, налитым силой, и не переставал лыбиться. Мне хотелось завизжать в подушку, как девчонка, или, ещё лучше, вступить в спарринг с Ромкой и бить, смеясь, кулаками, чтобы хоть куда-то деть эти эмоции. Весь вечер я собирался, как заведённый, напевая песни со старых кассет.