Тайга

Я встречал всё холо́дно; толково,

Без заломанных рук и злых слов.

Но последним задуманным словом -

Оно будет не громким, не новым:

"Невозможно всегда быть готовым -

Перед смертью никто не готов"

- а.смокер

Папа открыл морозильник; мёртвый электрический свет озарил его вытянувшееся лицо. Я забежал на кухню следом. Но отец уже держал в руках наволочку. Из неё торчала окровавленная собачья шерсть. Он поджал губы, тяжело выдохнул. Опустил руки и поднял на меня грустный взгляд. - Пап, я... Всё объясню... - Вот оно что... - произнёс отец нарочито спокойно. - Врач говорил мне, что такое может произойти. Он не кричал - а лучше бы начал!.. Даже толком не удивился. Он был к этому готов. Навязчивая идея, что нужно накормить зверей уже не казалась роковой правдой. Но ведь я видел, всё видел... И Жульку не просто так убил..! Руки сильнее вжались в топор. - Я... Пытался защитить Олю! - Хорошо, - буркнул отец, воровато оглянувшись в сторону коридора. - Помолчи пожалуйста. Помолчи и послушай меня. Я послушно замолчал. - Твоя мама не должна об этом узнать. Ты понял меня? Папа говорил через зубы. - У неё и так забот хватает. Оля вон заболела... Иди и спрячь эту гадость, быстро! Так чтобы Оля не нашла. Я пока отмою тут всё... Папа всучил мне наволочку резким движением. Заледеневшая ткань мерзко намочила ладонь. Только сейчас я заметил, что у папы всё-таки дрожат руки. Я не стал говорить, что зарубил Жульку на глазах у Оли. Хотел признаться, в конце концов это было важно - но слова попросту встали поперёк горла. Я посмотрел на свою ладонь. На ней оттаяла кровь и налип комок шерсти. На ватных ногах я вышел в коридор, надел ботинки и куртку. Взял лопату в кладовке под лестницей; лопата была тяжёлой, у неё отсырел черенок. Я прислушался. Мама была наверху, с Олей. Что-то ласково приговаривала и, наверное, наливала лекарства. Я тогда вспомнил, как мама лечила и меня в детстве; расставляла сиропы и таблетки на тумбочке, гладила по голове, а я лежал под одеялом в температурном жа́ре. Мама подходила к нашим с Олей болезням с большой причастностью. Ну, пока я не вырос. Кажется, она не собиралась спускаться вниз, целиком занятая Олиной болезнью. Папа судя по звукам отмывал холодильник. Надо было успевать. И я быстро шагнул за дверь. За порогом встретила тишина. Морозный ночной воздух охладил лицо. В небе проступили звёзды. Изо рта выдыхались маленькие облачка пара. В Олиной комнате горел тёплый свет. Я стал красться вдоль стены, чтобы мама не заметила меня из окна. Может папа и был понимающим, но он всегда учил самостоятельно исправлять свои ошибки. Вот и сейчас я сам расхлёбывал плоды своей дурости. Папа не расскажет маме. И он никогда не будет об этом напоминать, я был уверен в этом. Надо просто исправить ошибку. Просто закопать собаку. Закопать... Избавиться, как от мусора. Но ведь Жулька - живая. Была живой ещё утром. Живое существо, которое я сделал мёртвым, и теперь понёс хоронить. Ноги проваливались в снег, вязли в сугробах. Темнота скрыла меня от оконного света, я побрёл в сторону леса. Там я встал и какое-то время просто стоял о чём-то задумавшись, как загружающийся компьютер. И в какой-то момент понял: я один. Совсем один в этой бесконечной тишине леса. Здесь нет ни мамы, ни папы. Я должен сам взять лопату и начать копать... А ведь папа думает, что это ради забавы. Так вроде бы все маньяки начинают - с убийства животных. Но ему ведь не объяснишь. Снег забился в ботинки и промочил носки. Руки замёрзли - я как назло забыл взять варежки. Но возвращаться времени не было. Мама могла спуститься в любой момент, взять что-нибудь с кухни. И что папа ей скажет, если она о нём спросит - что отправил отпрыска вынести мусор посреди ночи? Я начал копать. И только тогда понял, как сильно вымотан. Я ведь мыл полы от крови до приезда родителей. Долго тёр доски щёткой, потом проходил несколько раз шваброй, таскал ведро с водой. И совсем после этого не отдохнул. Мышцы ныли от холода и усталости. Лопата тяжело погружалась в снег. Поднимать и вытаскивать её было ещё тяжелее. Можно конечно было сбегать домой, попросить папу о помощи. Он сильный, быстро бы справился, а не возился со снегом, как рохля. Но я не мог, хотя очень хотелось. Потому что я снова разочаровал его. И теперь буду просить помочь? Да ни за что! Даже если устану настолько, что придётся ползти домой на брюхе. Даже если пальцы сильно замёрзнут. Всё это можно перетерпеть. Нужно. Надо ведь быть мужчиной. Есть ведь в кого. Железо упёрлось в землю. Показалась старая почерневшая трава. Снег был расчищен. Я замахнулся лопатой посильнее и воткнул - удар отдался в руки до самого затылка. Земля промёрзла насквозь. Была твёрдой, как камень. И как закапывать в неё Жульку..? Я выдохнул. Перевёл взгляд на окровавленную наволочку, лежащую на снегу рядом. Почему я вообще сунул Жульку в наволочку..? Почему не в пакет? Может, в пакете бы она не так выделялась, и папа бы даже не заметил её, достал бы пельмени да закрыл морозильник. Но нет. Почему-то в наволочку. Почему? У меня было настолько спутанное сознание..? И сейчас как будто спутанное. Как будто во сне, в котором невозможно вернуться домой, хотя вот он, дом - передо мной, лишь пройти сто метров по снегу в сторону фонарного света. Земля была слишком твёрдая. Я выронил лопату и начал смеяться. Стоял и тихонько хихикал в пустой тишине. От безысходности. Над тем, что не получается раскопать землю. Что папа считает меня больным живодёром. Что Оля всё видела. Что Жулька так и лежит на снегу в наволочке, будто ждёт, когда её наконец предадут земле. От лопаты потом останутся мозоли. И голова кружится... Но это ничего. Сейчас я закопаю собаку и больше не вспомню об этом. Папа тоже со временем об этом забудет. Я начал долбить землю лопатой. Куски промёрзшей почвы понемногу отлетали. Я тяжело дышал, в уши так и било собственное дыхание и удары сердца. Может, дальше земля будет мягче. Ещё совсем немного...

***

Я через силу открыл глаза. Голова раскалывалась. Меня тошнило. Трудно было хоть что-то соображать. Мысли мельтешили в голове, как сквозь дурной сон, ускользали, их было не уловить. Зрение расплывалось; я не мог понять что вижу перед собой. Но в голову пришло осознание - надо продолжить копать..! И я попытался вскочить, чтобы схватить лопату - она должна была валяться где-то здесь. Не получилось. Ноги не слушались. Похоже я отключился пока копал. Да, у меня ведь так кружилась голова... Вряд ли я лежал долго. Иначе бы замёрз. Но надо было вставать. Немного осталось. Сейчас я закопаю псину и вернусь домой. И сразу пойду спать. И этот ужасный день закончится. А звери... Они не придут. Всё будет хорошо. Перед глазами стоял туман. Откроешь веки, закроешь - разницы не будет. Но я точно сидел с открытыми. Я моргнул пару раз. Наваждение не прошло. Что-то было не так; это стало понятно даже через пелену перед глазами, даже сквозь спутанное сознание. Вокруг не было снега. До этого снежный простор бил в глаза белым. Белизна отчётливо проступала при любой темноте. Но было слишком темно. Твёрдо. На снегу я бы проваливался. Я сидел на полу. "Значит я отключился прямо там, пока копал," - догадался я. "А папа понял, что меня долго нет, пошёл за мной и принёс". Да, наверное так... "Снова я его подвёл..." - я горько выдохнул. "Не смог исправить свою же ошибку". Получается, папа сейчас на улице. Закапывает собаку вместо меня. Скорее всего папа принёс меня, оставил в коридоре, приложив к стене, и сразу ушёл докапывать. Я сидел в темноте. Наверное, папа не стал включать свет чтоб не разбудить маму. Надо было встать, пойти помочь ему копать... Но почти сразу я понял, что помощи от меня не будет. Да и папа наверное уже заканчивает. Всё равно нужно было встать. Хотя бы вскипятить чайник, чтобы папа согрелся чаем, когда вернётся с мороза. Я уже немного пришёл в себя. Попытался встать снова, дёрнулся. От моего движения звякнуло железо. "Чего..?" Я опустил взгляд на свои ноги. Почему-то я был без очков, но даже сквозь темноту увидел что-то у себя на ногах. Пригляделся получше. Это были кандалы. Они были надеты на ноги поверх брюк. Похожие на наручники, но более массивные. От них тянулась железная цепь; она скрывалась в темноте коридора, как змея, уползающая в гнездо. Я проморгался - может, показалось? Может я просто задел ногами какой-то инструмент, а затуманенное воображение дорисовало цепь..? Я дёрнул ногами ещё раз. Цепь снова лязгнула - на этот раз громче, и туго натянулась. Значит она была к чему-то надёжно прикована; держалась не на соплях, не на каком-нибудь ржавом гвоздике. Она была крепкой, эта цепь - нипочём не порвёшь. На такие сажают бешеных псов. Я нахмурил брови. Опустил плечи. "Папа... Меня приковал..?" Что за чёрт. В голову стали подкрадываться догадки. И я весь похолодел. Стало трудно дышать - как в приступе астмы. Теперь всё изменится. Папа не расскажет психиатру. И меня не посадят в психушку. Вместо этого я стану пленником в собственном доме. Меня переведут на домашнее обучение. Но за стенами дома никто не будет меня учить. Меня просто будут держать на цепи. Родители будут запирать двери на ночь, чтобы я не зарезал Олю или их самих. Будут делать вид, что не замечают меня. Я стану для них чужим человеком. Родным врагом, которого боятся, и поэтому держат на цепи. Хуже всего было то, что эта цепь была приготовлена специально для меня. Она лежала в кладовке на случай, если я стану угрозой, и ждала своего часа. Сегодня час настал. Я забил топором собаку - и папа понял, что пора принимать меры. Значит, папа отправил меня закапывать Жульку - а сам пошёл в кладовку и достал цепь. Потом я отключился на улице - но это было ему на руку. Он принёс меня домой, заковал за ноги и оставил возле кладовки. А сам пошёл докапывать. Я тяжело сглотнул. Плечи мелко задрожали. Я не сразу почувствовал, что начал плакать. Неужели моя жизнь теперь будет... Такой? Но даже тогда я попытался успокоиться. Мыслить рационально. И у меня получилось. Я переосмыслил возникшие в голове сценарии, проглатывая слёзы. Уж слишком страшные картины нарисовал мой рассудок после этого обморока. Вряд ли папа поступил бы со мной так жестоко. "Ничего... Ничего. Если папа так решил, может... Это для моего же блага..." Я заставил себя перестать дрожать. "Его тоже можно понять... Посадить своего ребёнка на цепь - это ужасно, но если он не в себе и может убить другого твоего ребёнка, то лучше уж так... Это лучше, чем если я нанёс бы вред Оле". Я усмехнулся. Истеричный смешок отразился от стен в тишине. Ничего... даже если это не на один день - я покажу им, что не опасен. Они увидят это. И отпустят. Ну конечно. Это... Ненадолго. Может даже только на этот вечер, да... Просто сегодня у меня было такое состояние, вот папа и приковал меня, пока закапывает Жульку - для моей же безопасности. И для Олиной. Они ведь не смогут держать меня на цепи? Я ведь их ребёнок, и они меня... любят. Любят же..? Сейчас папа вернётся и отпустит меня. Или, по крайней мере, всё объяснит. Я расслабился. Опёрся на стену. Прикрыл глаза. Время шло. Папа не приходил. Это было странно. Он ведь сильный - взрослый мужик всё-таки, он бы быстро управился. Давно бы раздолбил землю, закопал эту шавку и вернулся. Но нет. Полная темнота. Тишина. Хотя я мог поклясться, что кто-то тихо дышит где-то совсем рядом. "Крысы..?" Я вздрогнул и шумно сглотнул - я очень боялся крыс. Вернее даже не боялся, просто находил их очень мерзкими. Ничего... Папа сейчас вернётся. Он ведь не оставит меня на цепи на всю ночь мёрзнуть в сенях? Он меня отпустит. И, наверное, просто запрёт в комнате. Я терпеливо ждал. Странная догадка уже проступала на самой подкорке. Прошло уже куча времени. Наверное, было уже к утру. Папа бы десять раз успел закопать эту несчастную псину. Может, папа уже пришёл? Давно, ещё до того, как я очнулся. Поднялся к себе и лёг спать. Но почему тогда оставил меня внизу, без кровати? Если он и приковал меня ради Оли, то уж заболеть бы он мне не позволил. Вряд ли отец оставил бы меня просто потому, что не хотел будить - слишком глупая причина. Но тогда почему? Наваждение уже сошло. Глаза, кажется, уже привыкли к темноте. Я прищурился, посмотрел на входную дверь... Двери не было. Просто стена. "Я что, заперт на чердаке?" Но это тоже абсурд. К ногам прилила сила. Я дёрнулся снова - руки тоже были связаны. Но по ощущениям... некрепко. Я поперебирал кистями, напряг плечи - и в ладони осталась какая-то тряпка. Грязный кусок ткани, который папа достал чёрт знает откуда. Неважно. Руки были свободны. Я взялся за цепь, с силой дёрнул несколько раз - но мне не показалось, она была крепко припаяна. Но кроме цепи меня ничего не держало, а она была длинная. Я вполне мог обползти чердак по периметру. И я пополз. Надо было нащупать дверь или хотя бы окно. Смогу открыть ставни - и чердак зальёт свет фонаря возле дома. Я дополз до стены. Со скованными ногами в этом было мало приятного - я наверняка протёр брюки на коленях о пол. Рядом что-то было. Какие-то ящики или прочий хлам. Я не стал это трогать - вряд ли там могло быть что-то полезное. Я вытянул перед собой дрожащую руку. Я не видел собственной кисти, так было темно. Казалось, темнота поглотит её, растворит. Но я коснулся стены. Стена была железная. Сначала я подумал, что мне показалось. Что дерево просто слишком остыло, вот и похоже на железо на ощупь. Провёл рукой снова. Дощатых стыков не было. Я прополз чуть дальше, на одной руке - может, я просто трогал не стену, а что-то железное? Какой-нибудь старый сундук... Но это была стена. Дрожь охватила тело. Я медленно встал с четверенек. Сел и вжался спиной в стену, продолжая дрожать. Прижал ноги к животу, обняв колени - цепь снова звякнула. Только сейчас я стал чувствовать, какая она холодная, эта стена. Было вообще очень холодно, а я был только в школьной форме и ботинках.

Я тяжело дышал, будто задыхался. И ничего не мог понять. Как будто меня перебросило в слишком реалистичный, нескончаемый ночной кошмар. В нашем доме не было железных стен. Не могло быть. Нигде. В подвале была кирпичная. И эта комната была явно больше чердака. Я перестал дрожать. Выдохнул - и вместе с этим будто испустил живое тепло. Всё тело застыло в ужасе осознания. В памяти проступил забытый момент. Как темнеет в глазах, лопата становится всё неподъёмнее - и вдруг становится совсем темно. После удара по голове. Я пропал несколько часов назад. Папа уже точно заметил мою пропажу. Вышел на улицу, нашёл там брошенную лопату и Жульку в окровавленной наволочке, которую я не успел зарыть. Папа поворачивался, вглядывался в темноту за домом, звал меня - но в ответ была тишина. Может, он заметил на земле следы волочения, а может их уже засыпал снег. Внутренним взором я видел, как папа мечется, как дрожат его руки и срывается голос. Как ему уже становится плевать, зарыта собака или нет - пусть лежит хоть на крыльце, лишь бы... я отозвался. Папа обходит пару раз дом, заходит неглубоко в лес. Он уже немного охрип от криков на холоде. Но меня нет. На дрожащих ногах папа возвращается домой. Замёрзший и напуганный. В прихожей стоит мама. Её разбудили его крики с улицы, и она спрашивает что случилось. Папа медленно поднимает тревожный взгляд. И говорит. У мамы из глаз пропадает сонливость. Сначала она думает, что мы с папой решили так странно её разыграть. Но она быстро понимает, что это не шутка. Что делают родители дальше я уже не мог представить. Бегают по лесу уже вдвоём? Сидят и ждут меня дома в тревоге, едут посреди ночи в милицию? Я не знал. Разум дорисовывал даже такой вариант, при котором они успокоились и продолжили закапывать Жульку. Но это конечно был бред. Я тихо усмехнулся. Господи... А ведь я подумал, что это папа меня заковал. Что это родители держат меня взаперти. Как я вообще мог подумать такую ерунду? Да они ведь наверное места себе сейчас не находят. Не спят. Что интересно сейчас чувствует папа? Когда отправил меня закапывать собаку, а я долго не возвращался и уже не вернусь? Пропавшие дети ни разу не возвращались. Сенечка, Вова, Семён. И Катя. Катя... А ведь это я два дня назад пожелал ей пропасть. И сбылось - как по щелчку пальцев. Вот как меня наказал за это бог. Я повторю её судьбу. Так я провёл всю ночь; обнял колени и смотрел в темноту пустым взглядом, дрожа и покачиваясь. Казалось, я не смогу уснуть. А если усну, то уже не проснусь - либо от холода, либо... Но я всё-таки уснул. Вернее сказать отключился. По ощущениям совсем ненадолго. Через щель над дверью проступала полоска света. Было утро. Здорово, что я дожил до утра. Хотелось пить. Я замёрз за ночь и, наверное, сильно простыл. Я пополз до двери. Теперь я видел очертания предметов вокруг себя - ящиков, инструментов. Видел пятна на стенах и машину, укрытую брезентом. Я встал на колени перед гаражной дверью. Поднял глаза вверх, будто молился - как в детстве, с ещё живой бабушкой. Полоска света всё ещё была там, наверху. Я вытянул руку. Дотронулся до тяжёлых петель, до двери. Железо было грубым и цеплялось за пальцы ржавыми корочками. Вблизи я разглядел даже без очков, что краски на гараже нет. Он был чёрным сам по себе, будто черноту заливали в сам сплав. Двери были похожи на панцири насекомых. Я бессильно толкнул дверь в безысходности. Было открыто. Сначала я не поверил. Но передо мной был лес. Светлый, как в безмятежном сне. Белый снег, от которого заболели глаза после темноты; деревья и свет в утренней тишине. Свобода. Я представил, как вернусь домой, к маме с папой и к Оле. Пусть без куртки, пусть уставший, простуженный - но живой. Я шумно сглотнул, готовый рассмеяться от облегчения. Маньяк забыл запереть гараж. Я оттолкнулся так сильно, что распластался на снегу перед гаражом. Одежда намокла, комья снега налипли к ткани. Я снова вскочил и готов был бежать, бежать так быстро, будто лечу над землёй. Так долго, как будет нужно. Но я отлетел назад, как на пружине. Ноги отдались острой болью. Цепь. Улыбка резко сошла с лица. Внутренности похолодели. В радости той надежды я совсем забыл, что прикован. Какое-то время я продолжал сидеть, тяжело дышать, зарывшись руками в снег, будто только так я смогу удержаться, чтобы цепь не затянула меня обратно. Но я заставил себя успокоиться. Ровно сесть. Надо было просто снять цепь. Снять цепь - и я буду свободен. Я попробовал снять ботинки - может, так я смогу протянуть ноги сквозь кандалы? Я расстегнул снегоступы, стянул. Задрал штанины. Вокруг железных колец сочилась кровь. Я дёрнулся слишком сильно и глубоко прорезал кожу об края. Я смотрел, как капли стекают по лодыжкам. Окрашивают красным белый снег, белые волоски на ногах. Кандалы было не стянуть. Они были туго закручены. Я попытался раскрутить гайку замёрзшими пальцами. Ничего не получилось. Она проржавела так, что уже нипочём не сдвинется. Оно и понятно, если маньяк ловил детей, значит эти кандалы давно были закручены под такой маленький размер. Эта мысль пустила дрожь по спине - сейчас я закован в кандалы, которые были надеты на пропавших детей. На них остались невидимые следы чужой крови, следы страха и смерти. Ничего, решил я. Надо просто сделать что-то с цепью. Дверь открыта. Если получится - я спасён. Звери говорили, что маньяк - обычный человек из посёлка. Может, он сейчас на работе, занят? Было утро. Значит он пока не должен был возвращаться. Я надеялся на это. И я пополз обратно, размазывая за собой кровь по снегу. Ничего - в гараже полно инструментов, что-нибудь сработает. Обязательно должно сработать. На дрожащих руках я заполз обратно в гараж, будто вернулся на затихшее поле боя. Я поднял глаза на инструменты, висящие на стене. Пилы, руль от машины, кусачки, очень много кусачек - они были похожи на хирургические; какие-то массивные разводные ключи для сантехники. Я мало в этом понимал. Когда папа чинил машину или ещё что-нибудь из техники, я всегда путал инструменты, которые надо было подавать. Папа много раз пытался научить меня чинить вещи, пробовал показывать, как обращаться с краном в ванной, если он потечёт. Но было без толку - мне было не дано. И вечно не хватало силёнок, чтоб что-то закрутить. Я улыбнулся. Всё-таки сколько папа возился со мной, сколько уделял мне времени - и ни разу не махнул на меня рукой, когда у меня не получалось. Я оглядел весь этот набор сантехника - без очков очертания расплывались, но всё же я примерно представлял, как пользоваться всем этим. Что-нибудь должно было подойти. Я много чего перебрал. Пробовал распилить цепь ножовкой, раскрутить гайки отвёртками, перекусить звенья кусачками - но всё было бестолку. Я только исцарапал железо, но не смог сломать. Передо мной полукругом на полу лежали использованные инструменты, а цепь осталась на месте. И в какой-то момент мой взгляд зацепился за топор на столе. Я подумал - почему нет? Ударю по цепи посильнее и, может, сработает. В конце концов топором я уже потренировался пользоваться на Жульке. Я разложил цепь, замахнулся - удар отдался мне через ноги во всё тело. Цепь помялась. Но продолжала меня держать. Я сдвинулся, тихо матерясь, поёрзал на пыльном коврике, на котором сидел. И о пол что-то звякнуло. Из-под коврика выпал ключик. Небольшой и ржавый. Почему-то я задержал на нём взгляд. Потом перевёл внимание на люк. Обычная дверца, похожая на лаз в подпол. На ней висел тяжёлый замок; ключик был от него. Я был в шаге от свободы. Но решил, что хочу узнать, что там. Вдруг там... Тела пропавших детей. Или улики. Всё-таки я был лишь глупым любопытным ребёнком, который хотел погеройствовать и помочь следствию. Дрожащей рукой я открыл замок и отбросил ключик в сторону. В животе покалывало от предвкушения страшной тайны. Люк поддался нелегко - я еле его открыл; он открывался только до половины. Внутри была темнота. Она уходила глубоко под землю. Я лёг на край и заглянул внутрь, в черноту спуска, похожего на овощную яму. Ничего не было видно. Я наклонился пониже. Топор я сжимал в руке. - Эй, здесь кто-нибудь есть..? Ответом мне было молчание. - Катя? Катя, ты тут? - спросил я в темноту. В ответ тишина. Лишь эхо моего пересохшего голоса. Но что-то не дало мне встать и уйти. Не позволило закрыть люк и дальше пытаться разбить цепь, чтобы сбежать отсюда. Я лежал и смотрел в чёрную пустоту. Темнота всегда манила меня, завораживала. Вот и тогда я не смог от неё оторваться. Я задумался и как-то само собой разжал ладонь. Топор, что я держал в руке, полетел вниз - махнул в воздухе лезвием и скрылся в темноте. - Блять... Я махнул рукой за ним, пытаясь поймать, затаил дыхание - чем ещё я смогу разбить цепь..? Визг. Это был Катин голос. Она... Живая? Да, живая. И она там, внизу. В этой беспросветной темноте. Надо было сломать цепь. И бежать, спасать свою жизнь. Бежать домой, к заплаканным родителям и Оле. Бросаться в их объятия и бесконечно говорить им, что всё со мной хорошо. Но... Маньяк скорее всего вернётся нескоро. Что, если я успею её вытащить? Если мы сбежим вдвоём? Правда она тут уже двое суток и вряд ли в состоянии куда-то бежать. Ничего. Она дойдёт. Я помогу. Мы не очень-то ладили, но я не желал ей смерти. Даже думать было не о чем - надо было спуститься за ней. Она выла на стонущей ноте, но уже тише. Эхо множило её плачущий голос. И только сейчас я с ужасом понял - я уронил вниз топор. А она сразу после этого закричала. Что, если... И я не смог больше медлить. Темнота внизу поглощала всё, что в неё попадёт - но надо было спускаться. И я полез. Свесил окровавленные ноги. Опустил на шаткую лестницу, приложенную к стене. Я дрожал и еле удержался, чтоб не упасть вниз - а падать судя по всему было глубоко. Намного глубже, чем в овощную яму. Я стал медленно спускаться. Кандалы мешали. Длины цепи не хватало. Я потянул сильнее. И задел цепью дверь от ямы. Тяжёлая дверь с грохотом упала вниз, оглушительно хлопнув. Но половина проблемы была решена - железный угол люка переломил цепное звено. Лестница пошатнулась - и я упал. Я рухнул на землистый пол. Ударился затылком о промёрзлую землю, но не сильно. Катя мученически вскрикнула где-то сбоку. Я лежал и тяжело дышал. Кандалы всё ещё были на ногах, оборванная цепь тянулась за ними. Я поднял голову, еле встав на локтях. Здесь было не так темно, как казалось сверху. Был свет, очень слабый; он просачивался между напольных досок. Передо мной сидела Катя. Даже без очков я разглядел белизну её запачканной школьной блузки. Она жалась в землистом углу. Крупно дрожала и плакала, задыхаясь от всхлипов. Наверное, её горло тоже пересохло и она хотела пить. С ужасом в глазах она смотрела на меня, похоже, не узнав в таком слабом свете. - Катя... Это я... Но она ничего не говорила, лишь сжала зубы, как-то странно пошевелив ногой. Я опустил взгляд. Её колени были поджаты, они дрожали; колготки порвались, оголив разбитые в кашу коленки. Передо мной был мой топор. Он воткнулся в почву перед Катей. Я хотел протянуть к нему руку, взять, чтобы быть вооружённым - когда заметил что-то перед вонзённым лезвием. Это было похоже на маленькие картофелины в томатной пасте. Я сощурился и присмотрелся получше. Это были Катины пальцы ног. Моё тело свело холодом. Никогда не забуду это чувство. Будто у тебя сводит каждый позвонок, как у сломанной марионетки ломается каркас под фарфором. Теперь и я начал мелко дрожать. Рот расплылся в сардонической улыбке. Рука застыла в воздухе, так и не взяв топорную рукоять. Я не мог поверить... Смотрел на пальцы ног, лежащие на земле. Большой и указательный. Они были все в крови. Рядом валялся какой-то ошмёток - кусок колготок с носка. Я еле сдвинулся. До последнего мне казалось, что это лишь кошмарный сон. Что я проснусь, и не будет ни гаража, ни этой треклятой ямы, ни отрубленных Катиных пальцев. Я подавил рвоту. Еле заставил себя очнуться и потянулся к Кате. Она вздрогнула, готовая снова закричать. Она была связана. Крепко, не так, как я. Наверное со мной маньяк торопился, а за неё принялся как следует. Дрожащими пальцами я потянул за крепкие верёвки на её теле. Без очков не смог понять, где они завязаны. Пришлось на ощупь. Катя истошно замычала сквозь связанный рот, когда моя рука двинулась вдоль верёвки по её телу. В безумии думала, что её лапают, что маньяк вернулся, сейчас изнасилует её и убьёт. После двух суток в темноте и не такое привидится. У меня не было сил её утешать. Я нащупал узел. С силой потянул за петлю. Потом ещё, изо всех сил. Но я не смог его ослабить, слишком крепко он был завязан. Я потянулся за топором. Катя завыла, увидев его, задёргалась. Я дрожащей рукой подвёл лезвие под верёвки и стал резать. Она тяжело, вымученно дышала, будто и от этого ей было больно. Будто я резал не верёвки, а её руки. Я стянул с неё петли - и она сразу оттолкнула меня, зажмурив глаза. Пнула наотмашь прямо той ногой, с которой были отрублены пальцы. На моей рубашке остался яркий след крови, а она с болью застонала - не стояло пинаться раненой стопой. Я сидел на земле и смотрел на неё, а она поднялась, сжав зубы, и с силой толкнулась вперёд. В темноте мелькнул её кулак - она врезала мне в переносицу. Очень сильно. Моя голова отлетела, я еле удержался чтоб не упасть на спину. У меня аж слёзы выступили. Я коснулся носа - на пальцах осталась кровь. Она потекла вниз к губам и я почувствовал её металлический привкус. - Катя, блять... - простонал я. Нос горел, как обожженный, он явно опухнет и будет долго болеть. Хорошо, что я был без очков. Иначе это закончилось бы ещё хуже. Я выровнялся. Взял её за плечи и потряс. - Катя... Катя, это я. Антон. Не маньяк... Она открыла глаза. Вгляделась в меня сквозь темноту. Наши лица были совсем близко; только так я со своим зрением смог бы понять, появилось ли в её глазах узнавание. Может, ей было непривычно видеть меня без очков. Но она, кажется, узнала меня, и хотя бы прекратила биться. Только крупно дрожала. Я выдохнул. Взял платок, снятый с её лица и прижал к её стопе, будто это поможет. Сидел и тяжело дышал, не зная, что делать дальше. Платок вмиг стал красным, пропитавшись кровью. Его было мало. Я не знал что делать. В голове крутились образы хирургических швов и темы по ОБЖ, но у меня ведь ничего не было. И я вспомнил, как нас учили накладывать жгут. Я тогда ещё носил пионерский галстук, это было на сборах в мае. Тогда у меня мало что получалось. Эх, был бы здесь Бяша или хотя бы Рома - они в таких вещах разбирались намного лучше. Так, жгут... Но чем его накладывать, платком? Он слишком короткий и тонкий. Я посмотрел на верёвки, валяющиеся на земле. Они были все в узлах, изрезанные и очень грязные. Я оглядел Катю, сжавшуюся и трясущуюся от всхлипов. Её колготки... Нет, они тоже не подойдут. Размытым взглядом я осмотрел себя - рубашку, жилетку, ботинки... Нет, их шнурки тоже не то. Брюки. Ну конечно, мой ремень! Как я сразу не понял. Я с облегчением выдохнул и стал быстро, дрожащими руками его расстёгивать. Катя услышала, как звякнула пряжка и посмотрела вниз, нахмурилась. - Ты... Что делаешь, Петров? - Изнасилую тебя сейчас, - спокойно ответил я. - Чтоб ты важничала поменьше. Не знаю, почему я решил отпустить эту шутку. Но Кате она не понравилась; она вжалась в стену и съёжилась, будто и правда поверила. Я вытер кровь из носа и выдернул ремень из шлёвок. Придвинулся ближе и подвёл ремень ей под ногу. И где его затягивать, прямо на щиколотке? Или ближе к колену. Трудно соображать, когда видишь, что перед тобой человек истекает кровью. Я решил наложить его посередине голени. Сначала привычно потянулся застегнуть пряжку, но на такой маленькой ширине в ремне не было дырок. - Придётся так завязывать... Я сделал узел, затянул изо всех сил. Попытался сделать второй, но ремень ослабевал. - Подержи. Катя послушно подержала концы ремня. Я затянул узел, отпустил. Он держался. Я выдохнул. Кровь вскоре стала сочиться слабее. Господи, как же я так... Кое-как я угомонил мельтешащие мысли. Понял, что нужна ещё перевязка. Что-нибудь более менее чистое. И я потянулся ртом к рукаву на рубашке. Тому, который не замарался в земле, когда я упал. Я протёр ткань зубами; хло́пок лопнул по волокну. Эту рубашку мне покупала мама в Москве. Она была дорогой и приятной к телу. Но теперь это уже было неважно. Я оторвал рукав и перевязал Катину ногу поверх платка. Она дрожала, мычала, билась, как в лихорадке. Ей было больно даже когда раны просто коснулась ткань. Катя всхлипывала. Но уже не кричала, хотя ей всё ещё было невыносимо больно. Она в упор смотрела на свою ногу - и в этих глазах был чистый ужас, смешанный с отрицанием. Она смотрела так, будто это не её нога, не её часть тела и не её боль. Потому что её просто не могла остаться такой изуродованной. Я запоздало понял, что помимо всего оставил её без гимнастики. Обрубил ей не только пальцы, но и будущие возможности в её спорте. И я решил пока её не трогать. Пусть немного посидит, успокоит сердцебиение. Всё будет в порядке, жгут тугой и крови не так много, её раны зашьют врачи. Пусть немного посидит. Я подожду. И я сидел перед ней на коленях, смотрел в её вымученное лицо. Хотел ещё что-то ей сказать. Но что? "Извини, что отрубил тебе пальцы, я нечаянно?" Временами она как-то странно смотрела на меня. Ничего не говорила - хотя лучше бы обматерила меня за то, что я сделал. - Кать, я... Извини, - я облизнул пересохшие губы. - Там... Не заперта дверь. Мы сможем сбежать. Я тебе помогу залезть..! Я сейчас, ты сиди... Только люк открою... Я с трудом встал на ноги. Они подкашивались, кандалы сильно мешали идти. Катя проводила меня взглядом. Я поднял упавшую лестницу. Поставил, как было. И полез наверх. Было трудно переставлять ноги. Цепь между кандалов была слишком короткой. Приходилось больше подтягиваться на руках. Вот тогда-то я вспомнил папу, который говорил заниматься спортом. Который купил мне гантели год назад, а я так ни разу к ним не притронулся. И Ромку с Бяшей вспомнил, которые звали меня на турники. Как же всё-таки паскудно быть слабаком. На середине лестницы я сорвался и полетел вниз. Снова тяжело ударился о холодную землю. Но что ещё хуже - подвернул локоть. Я попытался опереться на него, чтобы встать, и боль отдалась в самый затылок. Я лежал, и думал, что сейчас вообще не встану. Но меня резко подняли на ноги - это Катя рванула меня за шиворот. Она поднялась и стояла прямо передо мной. И как у неё были на это силы после двух дней в гараже..? Она смерила меня взглядом и прихромала к лестнице. Смотрела на меня то ли с жалостью, то ли... С высокомерием? - Ну что, открыл?! - шикнула она и тяжело выдохнула. - Сиди тут, Петров, я сама полезу. У меня только челюсть отвисла. - У тебя кровь из ноги идёт..! - А у тебя ноги вообще скованы! Ты перекладины небось без очков не видишь. Не надо, я уж лучше сама! Просто подержи лестницу, понял? У меня получится. Я уже хотел съязвить, сказать - что же ты раньше не пыталась? - но вспомнил, что она была связана, а люк закрыт на замок. - Нет. Ты два дня тут просидела. И ты потратишь на это последние силы..? Катя уже подошла к лестнице, но обернулась. Её голос стал тише и глубже. И глядя мне прямо в глаза она сказала: - Я сильнее тебя. Я моргнул пару раз на её слова, обдумал. Это она храбрится или правда так думает? Мальчик ведь всегда сильнее девочки. Но я почему-то не стал спорить. Подумал, пусть попробует, иначе ведь эта химера не успокоится. Промолчал и послушно встал к лестнице, взялся за неё, чтобы держать. Катя полезла. Она не опиралась на раненую ногу. Ставила сначала здоровую, потом её. И очень быстро я понял, что она не хвасталась. Катя и правда легко забралась. Не быстро, чтобы показать мне, а легко. Даже с раненой ногой. Даже после двух дней в гараже. А я всё ещё тяжело дышал после падения. Держал лестницу, глядя наверх. Катя остановилась, посмотрела вниз, на меня. - Эй, ты что там мне под юбку смотришь?! - крикнула она зло. И откуда у неё силы что-то мне предъявлять?! - Отсюда ничего не видно. - То есть ты пытаешься разглядеть?! Я врежу тебе, когда вылезем! На ботинки свои смотри! Я закатил глаза, послушно опустил вниз. Но не на обувь, а на руки, державшие лестницу. Катя была уже там, у самого люка. Мне на кисть что-то капнуло сверху - это была кровь с Катиной стопы. Только сейчас я заметил, что она капля по капле падает на перекладины. По звукам я понял, что Катя давит на люк - и сильнее вцепился в лестницу. Я не смотрел наверх. Но передо мной появилась маленькая полоска света. Я затаил дыхание. У Кати получалось. Полоска света расширялась по сантиметру, я слышал, как скрипит дверца, и представлял как Кате тяжело - и чувствовал вину, что в это время стою внизу. Хотя я должен нас спасать. В какой-то момент дверца перестала открываться. Что-то железное наверху глухо ударилось. Я не удержался и посмотрел наверх. - Ну что там? Катя не отвечала. - Не идёт. Дальше не идёт... Как будто что-то сверху упирается! Я сглотнул. Прокрутил в голове все звуки, что были, когда я падал. - Видимо... Что-то упало на дверь, когда я её захлопнул... И это заблокировало выход. - ЧТО..? Мы замолчали. Уверен, Катя готова была меня убить. - Давай я попробую, Кать. - Ты уже попробовал! Грохнулся, как мешок с картошкой. Катя продолжала давить. Я не удержался и посмотрел наверх. Как полоска света расширяется - а потом дверца резко падает вниз, на что-то наткнувшись. - Катя... Слезай, если дверь застряла, ты ничего не сделаешь! - Ты предлагаешь мне перестать пробовать?! Ты что, не понимаешь, где мы и... - Понимаю. Слезай! Я попробую. Ты пока отдохнёшь. Но Катя меня не послушала. Она ещё минут пять толкала дверцу люка; лестница шаталась, дверца хлопала. Но не шла дальше. В итоге Катя всё-таки выдохлась. Медленно слезла, с болью ступая на ногу в окровавленной ткани. Я слышал её тяжёлое дыхание и лёгкое шипение от боли в ноге. - Ну давай, Петров. Геройствуй. Катя взялась за лестницу. - У меня... Так не получится. Я не могу переставлять ноги из-за кандалов. - Чего?! Ты... И какого чёрта ты тогда просил меня слезть! - Подожди. Надо просто... Сломать кандалы. Может, попробовать разрубить цепь между ног топором? Если люк смог перерубить ту цепь, длинную, может, топором получится разрубить эту..? Та цепь была тоньше. Но надо было попытаться. Иначе я с этими кандалами истрачу все силы. А мне ведь ещё помогать идти Кате, когда мы выберемся. Её всплеск энергии наверняка закончится. Нужно было что-то твёрдое, не просто земля. Иначе от удара цепь просто вдавится в почву, но не разломится. Пошатываясь, я двинулся за топором. Он валялся в углу, запутанный в верёвке, срезанной с Кати. Я убрал её. Взял топор. Пол был просто землёй. Подвал был большой - как сам гараж над ним. Надо было найти какой-нибудь камень. Встать над ним, чтобы цепь легла на него, и ударить по ней посильнее. Я пошёл искать. Там, дальше спуска, света было ещё меньше. В центре что-то темнело. Я подошёл. Это была яма. Дыра. Узкая - но я смог бы пролезть, если б сжал плечи. Зачем-то я присел перед этой ямой на корточки. Заглянул внутрь, в темноту. Пустота не пугала, она манила. Казалась знакомой. Зачем-то я опустил в неё ладонь - из дыры веяло холодом. - Я вчера... кинула туда камешек и не услышала, как он ударился... Я резко обернулся - Катя стояла прямо за мной, опершись на здоровую ногу. Значит, там было очень глубоко. Что там? Какой-то тайный ход? - Может, он скидывает туда тела..? Ребёнок бы пролез... Ну, вертикально. Катя жутко хмыкнула. - Что, и Семён тоже? Я не ответил. От мыслей о Семёне стало не по себе. Если бы не я, он не пропал бы. - Надо найти какой-нибудь камень. Чтобы расколоть цепь. Иначе я не залезу по лестнице. Мы стали обходить подвал. Я разрывал землю носком ботинка, пока он не упрётся во что-нибудь твёрдое. Катя просто ходила, пока что-нибудь не почувствует. У неё обуви вообще не было. Но камней мы не нашли. Я попробовал разбить цепь над землёй - не получилось. Удары только болезненно отдавали в раненые ноги. И я полез так. С цепью на ногах. Катя внизу придерживала лестницу. Мне это далось куда тяжелей, чем Кате. Но на этот раз я не сорвался. Я тяжело дышал наверху перед дверью. Поустойчивей встал на перекладину. Упёрся руками в дверь и со всей силы стал поднимать. Дверца не сдвинулась. По ощущениям она была какой-то слишком тяжёлой. Я напрягся посильнее, до боли в пояснице - дверца приоткрылась от силы на сантиметр. Раздался треск. Подо мной сломалась перекладина. Я полетел вниз - но чудом удержался на следующей доске. Лестница пошатнулась, но Катя смогла её удержать. Я вцепился в лестницу до боли в костяшках, сердце колотилось; падать в третий раз было бы слишком больно. Я посмотрел наверх. Теперь открыть будет ещё сложнее. Я поднялся на следующую перекладину, что была над сломанной. Теперь поднимать пришлось изогнувшись. Но сколько бы я не поднимал, сжав зубы, сколько ни пытался - не получалось. - Давай я снова попробую! - крикнула Катя снизу. Но я слышал её голос будто издалека. Сердце замерло; я всё не мог проглотить ком, вставший поперёк горла. Потому что я уже понял, что мы не выберемся. Что сколько бы Катя ни пыталась, люк не откроется. И что это конец. Но Катя, кажется, ещё этого не поняла. А я не смог ей сказать. Я слез, еле переставляя охладевшие руки. Катя снова залезла, но уже не так легко, как в первый раз. У неё перекладина не сломалась. Но у неё тоже не получилось. Она залезала ещё. Потом я залезал. В какой-то момент у нас кончились силы. Она в очередной раз слезла и замерла перед лестницей. Внизу мы встретились взглядом. И опустили глаза. Её взгляд стал совсем другим. Теперь и она поняла, что ничего больше не поделать. Катя на негнущихся коленях подошла к своему уголку. Села. Обняла разодранные колени и спрятала в них лицо. Я подошёл. Увидел, на чём она всё это время сидела - на моей куртке. Похоже маньяк скинул её сюда, пока я был в отключке. В углу были и другие вещи, но более грязные и изношенные. Но даже через грязь и темноту я узнал дублёнку Семёна. Я опустился рядом. Мы с Катей молча сели плечом к плечу. Катя резко вытерла глаза и дёрнулась вперёд, как в припадке. Она схватила топор и как-то пугающе резко поднесла к своей голове. Я замер - а она завела лезвие за шею и рубанула назад. В её руке осталась светло-русая косичка. Катя уронила топор. - Чтоб ещё хоть раз меня за косу оттаскали... Она бросила косичку себе под ноги. Короткие волосы закрыли её заплаканное лицо. За время, что мы пытались открыть люк, стемнело совсем. Зимой рано темнеет. Перед гаражом висела лампочка, и только её свет угадывался у стены. У нас бесшумно, тихо лились слёзы из глаз. Мы оба мелко дрожали, выдыхали облачка пара от холода и глотали сопли. Мы остались совсем одни, с ужасным пониманием того, как близка от нас была свобода - четыре метра вверх по лестнице, а там выжженный лес и дорога домой. Не знаю, как долго мы так просидели; в одинаковой позе, в полуметре друг от друга. Помню, как мне было трудно дышать, как замёрзли у меня руки, а воздух сильно пах холодной землёй. Но хуже всего, что было темно. Когда долго сидишь в темноте, голова начинает болеть и кружиться. Перестаёшь понимать где верх, а где низ, на ровной ли поверхности ты сидишь. Начинают мерещиться какие-то звуки, похожие на звон в ушах и крики зверей. Мы быстро перестали плакать. Такое случается, когда не остаётся сил даже на слёзы. Я и сам не ожидал, что мы так быстро успокоимся и замолчим. Катя лишь изредка всхлипывала. - Идиот... - произнесла Катя; её пересохший голос разрезал тишину и дрогнул на полуслове. - Чего..? - ТЫ - ИДИОТ! Петров, зачем ты полез меня вытаскивать, ты мог сам сбежать! А теперь он тебя тоже убьёт..! - её голос снова стал тише. - Стоило это того..? Я поджал губы. - Я бы убежал, а ты бы осталась здесь..? - Лучше так, чем умирать обоим! Мы замолчали. Слишком устали. Слишком замёрзли. В чём-то она была права. Я и правда ей ничем не помог. Даже сделал хуже... Я ведь мог разрубить эту чёртову цепь там, наверху - и бежать со всех ног за помощью. Привести сюда милицию. Катю бы достали. Ей бы помогли. И мы сейчас были бы уже дома. Живые. В смысле, мы и сейчас живые - но ведь ненадолго. Я перевёл взгляд на её ногу. В голову пришла тяжёлая мысль. Когда придёт маньяк, Катя уже будет мертва. Умрёт от потери крови. А я... Буду сидеть здесь и ждать своей участи наедине с её трупом..? Мне было двенадцать лет. Я был ещё слишком молод, чтоб умирать. И чтобы видеть чужую смерть. Хуже всего было это ожидание. Когда придёт маньяк..? И придёт ли вообще, может, он оставит нас здесь на недели. И когда умрёт Катя? Что я смогу сделать, когда она потеряет столько крови, что больше не будет дышать..? Как жаль, что я не мог сейчас сказать родителям, что пока ещё жив. Или хотя бы попрощаться с ними и с Олей. Было бы здорово... Перед глазами проносилась вся моя недолгая жизнь. Почему-то вспоминалось только хорошее. Теплота, уют. Время, когда мама и папа любили друг друга и не ругались. Как папа относил меня на кровать, когда я засыпал на диване. Как я играл с Олей. В игрушки, в приставку. И рисовал ей акварелью динозавров. Сколько же всё-таки я не успел. Сколько не нарисовал картин, сколько не посмотрел фильмов, сколько не прочитал книг. Я больше никогда не увижу родителей и Олю. Рому с Бяшей, Полину - моих первых настоящих друзей. В Москве я ни с кем не сближался, а с ними... Я впервые почувствовал, что могу быть частью больших историй. Но теперь я так и останусь ростом 153 и никогда не вырасту. Останусь молчаливой тенью странного мальчика в шуме школьного коридора. И не увижу двадцать первое столетие, что наступит через одиннадцать лет, - но не для меня. Я не побывал во стольких местах в Москве. Да что там в Москве - даже здесь, в посёлке, я ни разу не был на речке, на которую Ромка и Бяша обещали взять меня летом. Я никогда не нарушал правила. Не гулял до ночи. Не занимался спортом. И не пробовал рисовать маслом. А ещё я умру девственником. В плане, в двенадцать лет у меня не могло быть возможности сделать это с какой-нибудь девочкой, но мне было интересно, какого это. И я даже ни разу не целовался - это-то я уже мог исправить. Надо было рискнуть и поцеловать Полину в прошлый раз..! Но хуже было даже не то, что я никогда не целовался. Хуже было, что я никогда не любил. И не говорите, что в двенадцать невозможно любить по серьёзному. Ромка вот любил Полину пронзительнее, чем могут многие взрослые. И он не боялся любить с такой болезненной силой. А я никогда не влюблялся. Даже Полина - она мне нравилось, но это было... Поверхностно. Все мои чувства были поверхностными. Неглубокими. Даже страх перед смертью я в полной мере не прочувствовал. Я слышал, как врач говорил, что это симптом болезни - моя бесчувственность, и что с этим тоже можно жить. Может, это и хорошо, никого не любить. Ни от кого не зависеть и ничего не ждать. Всегда быть рациональным. Это удобно. Но всё-таки я бы хотел уметь любить. И хотел бы чувствовать больше, чем чувствовал. Я ведь даже с родителями был не очень-то близок, особенно с мамой. Я умру, а моя жизнь и все мои чувства закончатся, не начавшись. Постепенно мысли утихли. Не пришли в порядок, а просто растворились в пугающем спокойствии. Я глубоко вздохнул. Подземный воздух показался уже совсем не тяжёлым. На миг я смирился, что ничего больше не будет. И подумал только - лишь бы умирать было не больно. Ни мне, ни Кате.