Любовь и кашель не скроешь

      Прошло две недели с того случая. В тот вечер Пеппа все же осталась до конца праздника, потому что Джульетта каким-то чудом нашла ее и уговорила остаться. Но, надо признать, что время она все же провела хорошо, несмотря на неудачное начало и присутствие Джины. Мадригаль даже удалось познакомиться с очень симпатичным на первый взгляд парнем, Мигелем, который теперь не давал ей прохода.       Ее маме, Альме, рассказали, заметно приукрасив, что видели, как Пеппа вновь вызвала ветер. Иронично, что этими жалобами горожане вызывают не меньшую бурю на нее саму. В качестве наказания ее ждала часовая лекция на повышенных тонах о том, как важен для общины ее дар и ее контроль эмоций, о том, как опасно не сдерживать себя в некоторых ситуациях, и о том, к каким последствиям может привести ее «чрезмерная эмоциональность» — в общем, все то, что Пеппа уже давным-давно знала и не хотела вновь выслушивать. Радовал тот факт, что ее не просадили под домашний арест, ведь в Энканто начинался сезон засухи и периодический дождь был как нельзя кстати.       Оставалась лишь одна маленькая проблема — Габриель Гонсалес. Непойми каким образом, эта девушка не желала выходить из головы Пеппы, и не понятно почему. Стоило Мадригаль куда-то выйти, как она начинала почти неосознанно искать взглядом короткую стрижку и светло-карие глаза. Сама перед собой она оправдывала это желанием сказать пару ласковых, ведь как-никак именно Гонсалес была повинна в том, что Пеппа вспылила, о чем доложили ее матери. Но являлось ли это действительностью? Нет, пожалуй, нет. И она очень не хотела себе в этом сознаваться.       — Бруно вновь заперся в комнате? — Пеппа села за стол в ожидании завтрака. Пока что на кухне были только она и сестра.       Джульетта, вместо ответа, судорожно вздохнула, на пару секунд прекратив нарезание овощей. Сегодня была очередь Бруно готовить завтрак, но он не смог выйти из комнаты.       Мадригаль и не ожидала увидеть сегодня своего брата, и, может быть, еще пару дней, в лучшем случае. Вчера вновь приходили недовольные горожане и жаловались, что «Бруно опять беду накликал» и «У меня все рыбки передохли». После таких случаев он всегда "исчезал" на некоторое время. Пусть его сестры в какой-то мере и привыкли к этому, но беспокойство все равно присутствовало и от него нельзя было избавиться, ведь с каждым таким случаем количество ступенек в его комнате лишь увеличивалось.       — Мама будет недовольна, — мрачно констатировала факт Пеппа.       Альма в общем-то практически всегда была ими недовольна. Она не понимала, — не ясно, не хотела или не могла, — их троих. У нее нет дара, она обычный человек. Но надо отдать должное, все же, как мать, она пыталась помочь всем, чем только могла.       Именно она посоветовала своему сыну перед его "ритуалом", чтобы вновь не нагадать людям бед, стучать по дереву, избегать черных кошек и сплевывать через плечо. Правда, помогало не сильно, наоборот, его сестрам казалось, что это лишь усугубило ситуацию и усилило его паранойю. Хотя сам Бруно неоднократно заявлял, что, проделывая все эти весьма суеверные штуки, чувствует себя спокойнее. Ни Пеппа, ни Джульетта в это не верили. Создавалось впечатление, что он так говорит лишь потому, что боится перечить маме. Впрочем, также, как и они сами.       Еще она "приучила" Джульетту носить травы в карманах платья, что с одной стороны было довольно удобно во время готовки лечащей еды, особенно посреди ночи, если кому-то понадобиться экстренная помощь, но с другой — крайне неприятно, ведь все платья, и кажется сама Джульетта, пропитались их запахом, который совсем не хотел отстирываться.       — Доброе утро! — Альма негодующе посмотрела на них. — Где Бруно?       — Мама, ты ведь знаешь, — мягко начала Джульетта, — он всегда болезненно воспринимал все эти... недовольства.       — Но это не повод избегать семью, — настойчиво произнесла ее мама.       — Может тогда ты сделаешь что-то, чтобы жители не обижали его? Тогда, знаешь ли, Бруно не только нас перестанет избегать, но и общества! — над головой Пеппы вмиг почернела грозовая туча, расползаясь по всей кухне, и готовая вот-вот сверкнуть молнией.       — Пеппа! Я зря распиналась пред тобой две недели назад?! — не менее вспыльчиво ответила она.       Мантра — вот что ей посоветовала мать. «Теперь, когда будешь терять контроль представляй безоблачное небо и солнце и повторяй про себя "солнечно". Ты меня поняла?» — так она говорила две недели назад. Пару раз Мадригаль уже испробовала этот подход к проблеме, и... В общем, эффективности от него мало. Но она не могла перечить своей матери, а потому послушно повторяла слова. Туча понемногу бледнела.       Джульетта, под неодобрительным взглядом матери, накрыла на стол на четыре персоны. Надежда на лучшее — вот что никогда не гасло в ее сестре.       Они принялись завтракать. Альма, как всегда, сказала где кому и чем нужно помочь, совершенно не заботясь о том, что, возможно, у ее детей были другие планы на день:       — Пеппа, ты помнишь, что сегодня после завтрака ты занимаешься шитьем с Джульеттой?       — Да, мама, — покорно ответила она, подавляя внутреннее возмущение. Ей крайне сильно не нравилось шитье и все, что с ним связано, но перечить матери она могла.       В дверь их дома, Каситы, постучали, о чем волшебная вилла сразу же уведомила хозяев.       — Пеппа, будь любезна, посмотри, кто там в такую рань.       Мадригаль вышла из-за стола. Внутри все сжалось в ожидании неприятностей: «Наверняка очередные недовольные чем-то горожане... Когда ж они утихомирятся?». Она открыла дверь, уже готовясь звать маму, но на пороге стояли далеко не разгневанные жители Энканто...       Габриель Гонсалес. Все так же одетая в штаны, белую блузку, только в этот раз уже расшитую цветами на воротнике, и с шляпой на голове, и все так же пристально смотрящая на Пеппу.       Мадригаль застыла в нерешительности. Изнутри ее одновременно съедало раздражение за прошлые неудачные шуточки Гонсалес, отчего хотелось захлопнуть дверь перед носом девушки, и любопытство, диктующее разузнать зачем пожаловала незваная гостья.       — Привет, Пеппа! — очень громко поздоровалась Габриель (кажется, ее услышали даже на кухне). Улыбка была такая, словно они были старыми друзьями, которые давно не виделись.       — Чего ты хочешь? — настороженно спросила Пеппа, готовая в любой момент закрыть дверь и звать на помощь. Габриель, по-видимому, слегка удивленная грубостью тона, неуверенно произнесла:       — Прогуляться..? Ты ведь сможешь уделить мне пару часов?       Мадригаль смерила девушку заинтересованным взглядом. Ей в какой-то мере эта наглость казалась даже забавной. Являться в такую рань к малознакомым людям и просить прогуляться — удивительная глупость. Ни один человек в здравом уме, даже в таком маленьком городке, как Энканто, не согласиться на такое.       — Пеппа, ты чего застряла? Опять горо... — Джульетта осмотрела нежданную гостью, — Здравствуйте. У вас какое-то дело к моей сестре?       Габриель внимательно пробежалась глазами по ней, потом — по самой Пеппе, и вновь — по ее сестре. Затем брови Гонсалес, словно в удивлении, взметнулись вверх. Казалось, будто бы девушка выяснила для себя что-то очень важное, что знать другим было совершенно не нужно.       — Мое имя Габриель Гонсалес! — удивление довольно резко сменилось привычным дружелюбием и уверенностью. Она смело протянула руку, и Джульетта неуверенно ее пожала:       — Гонсалес? — задумчиво повторила она. — А не такая ли фамилия была у изобретателя? Я пыталась вылечить его больную печень, перед тем как он умер...        Ну, конечно! Теперь Пеппа вспомнила, где раньше слышала ее. Когда-то, в детстве, она была практически у всех на слуху, ведь Гонсалесом был местный изобретатель, являвшийся почти что гением и одновременно безумцем в глазах общественности. Порой некоторые его эксперименты ставили под угрозу не только его собственную жизнь, но и жизни его соседей, а то и вовсе, всей деревни. Многие особо суеверные жители Энканто обходили дом Гонсалеса стороной, обвиняя изобретателя в том, что он своими “электрическими штуковинами” навлечет на них гнев Господа. Но некоторые все же осмеливались спрашивать у него совета или помощи, если вдруг что-то ломалось в их доме. Гонсалес крайне редко откликался на эти просьбы. По характеру своему он был очень нелюдимым и замкнутым человеком, а также, под конец жизни, стал жутко агрессивным, особенно когда пил. А пил он часто, почти так же часто, как и придумывал новые чертежи изобретений. Поговаривали, что, будучи пьяным, Гонсалес в порыве гнева убил собственную жену.         — Да, это мой папа, — слишком жизнерадостно подтвердила Габриель.         — Вот как... А разве у него не сын?         — Нет, — протянула девушка, — у папы только я, — и резко замолкла.       Пеппе показалось странным, что их показания расходились. Как местный "врач", Джульетта знала каждого жителя Энканто в лицо и почти каждого по имени. Она была прекрасно осведомлена кто чей и какой родственник. Да и с памятью в этой области у нее никогда не было проблем. Теперь эта Габриель выглядела еще более подозрительно... И вызывала в Пеппе еще большее любопытство.       — Так ты прогуляешься со мной? — внезапно прервав молчание, обратилась Гонсалес, сверля ее странным взглядом.       — Нет-нет-нет! У меня оче..! М! — Пеппа не успела договорить, сестра закрыла ей рот рукой:       — Дай нам пару секунд? — и увела в сторону от двери. Над их головами сгущалась туча.       — Ты что творишь?! — сверкнула молния, лишь чудом не попавшая ни в кого из них. Пеппа тут же опомнилась, бубня себе под нос "солнечную" мантру. Пусть ей и было крайне интересно, что нужно этой Гонсалес и кто она такая и откуда взялась, но... все эти странности напрягали. А с суеверным братом под крышей — так вдвойне.       — Тише-тише, — Джульетта примиряюще погладила сестру. — Мы же не хотим, чтобы мама пришла на шум? — она выжидающе посмотрела на нее и, лишь когда туча полностью пропала, продолжила, — Я лишь хочу сказать... Не отказывайся! Пусть она и выглядит, мягко говоря, странно, но может это твой шанс? В том смысле, что... У тебя так давно не было друзей, а тут, можно сказать, на блюдечке с голубой кайомочкой! Умоляю, не становись, как Бруно...       Мадригаль, скрестив руки на груди, выслушала проникновенную речь своей сестры. Она и сама подумала об этом, но... «Стоит быть честной самой с собой, Пеппа» — не в странности Гонсалес дело, совсем не из-за этого она так не хочет идти с ней. Пожалуй, в детстве Пеппа была куда смелей, чем сейчас. В те годы она, наверно, почти не раздумывая, отправилась бы на прогулку с этой Габриель, слепо повинуясь любопытству. А сейчас столько всего мешает ей это сделать. Столько много внутренних сомнений, прочно пустивших корни, противились этому. Столько страхов, накопившихся за это время, не давали перешагнуть порог.       — А мама? А дела? — почти сдавшись, спрашивает Пеппа.       — Я возьму их на себя, — родная ладонь успокаивающе касается плеча. Их мать будет крайне недовольна такой спонтанности и наверняка вновь начнет кричать. Ей жутко не нравиться, когда что-то идет не по плану. А Джульетта, как и всегда, в первую очередь заботиться о благополучии сестры, позабыв о себе. — Давай, вдруг что-то получится?       Пеппа задумчиво хмуриться. Внимательно смотрит на свою сестру, ищя в ней поддержку, а затем на Габриель (та старательно делала вид, что ей совсем не интересно, о чем шепчутся Мадригаль), чтобы убедиться в своем решении:       — Ладно, — на выдохе произносит она. Интерес и появившийся азарт слегка заглушают внутренние противоречия, придавая легкую эйфорию. — Но, если меня убьют, это будет на твоей совести, — в шутку говорит Пеппа, обнимая сестру на прощание.       Габриель, заметив, что она идет в ее сторону, заметно оживляется в нетерпении. Былая уверенность этой девушки куда-то исчезла, — стало заметно, как та ковыряла заусенец большого пальца, — но она постаралась этого не показать:       — Мы идем? — это прозвучало почти как утверждение, но сомнение и надежда все равно слышались в голосе.       — Да.       Гонсалес сияет счастливой улыбкой и хватает Пеппу за руку, ведя за собой на улицу, за порог, через страхи и сомнения.       Решительность, с которой Мадригаль подходила к ней, вмиг улетучилась, лишь стоило позволить взять себя за руку и пойти за Габриель. В голову вновь ползут мысли о том, что все это очень плохая идея, не ведущая ни к чему хорошему.       — Эм... Куда мы идем? — Пеппа задает этот вопрос, чтобы попытаться отогнать не нужные эмоции, ведь легкий уличный ветерок слегка, но все же ощутимо, усилился.       — Понятия не имею, — Габриель пожимает плечами.       — У тебя вообще никакого плана нет?       — Нет... А должен быть? — она искренне этому удивляется. — Прости, просто... Я очень давно никуда и ни с кем не ходила, так что... Ну, в общем мои коммуникативные навыки находятся на уровне Марианской впадины.       — Какой впадины?       — А... Я как-нибудь дам тебе почитать журнальчик.       Несмотря на то, что день только начинался, было уже довольно жарко и солнце ощутимо припекало макушку. «Скорее всего, люди будут просить вызвать дождь. — мелькнула мысль в голове Мадригаль — Шляпка, как у нее. мне бы не помешала». Ей не очень хотелось выполнять эту просьбу, так как после вызова нужной погоды, особенно в радиусе целого городка, Пеппа всегда чувствовала слабость во всем теле и сонливость. А если погоду менять приходилось по нескольку раз на дню, то начинала болеть голова. Она не раз говорила маме об этом, но та лишь отправляла ее к сестре за лечащей печенькой, — «Ты просто простудилась Пеппа», — которая, надо заметить, совсем не помогала. Видимо, магия не может избавить от своих же последствий.       Головные боли испытывала не только она. Бруно тоже, но мучался он ими значительно чаще. Практически каждый раз, стоило ему заглянуть в будущее. И чем дальше оно было, тем сильнее была боль. Помимо этого, ее брат часто терялся во времени и числах, иногда забывая или путая какие-либо даты. Со временем это, конечно, проходило, но... Почему мама старательно игнорировала подобные вещи?       Возможно, потому что Джульетта, являвшаяся почти что любимицей у нее («Конечно, ведь от нее нет проблем, с ней легко!»), никогда не жаловалась Альме на что-то подобное. Она вообще никому и ничего об этом не говорила. Но внимательный Бруно заметил, что, полечив кого-то, его сестра словно перенимала некоторые симптомы ее пациентов. В легкой, наверное, безвредной (в чем он и Пеппа очень сомневались), форме, конечно же. Неудивительно, что из них троих Джульетта выглядела старше.       — О чем задумалась? — беспечный голос Габриель режет слух.       Кажется, они почти в центре города. Люди, завидев Пеппу, либо заинтересованно смотрят на ее, как им кажется, подругу, удивляясь, либо на всякий случай ускоряют шаг. Лишь некоторые, лично знакомые с Габриель, косо глядят на нее, возбужденно перешептываясь. Это немного напрягло Мадригаль, так как лишний раз подтверждало ее мысли о том, что Гонсалес помешанная фанатка. Нестерпимо захотелось вернуться домой.       — Да так... О вышивке, — врет она, пытаясь убедить себя в том, что ее спутница никакая не маньячка. — Кстати, красиво шьешь.       — Чего?       — Ну, воротник.       — А! Я вообще шить не умею. И вышивать, и вязать, и... Знаешь ли, я больше человек науки, а не прикладного искусства. Мне это бабушка сделала. Я-то иглы стараюсь не трогать. Сколько бы ни пыталась научиться все одно: нить рвется, пряжа путается, а иглы теряются. За свою жизнь штук десять потеряла, и пару из них до сих пор не нашла, — весело и непринужденно говорит она.       — Но... Тебя это совсем не беспокоит что ли? — удивленно спрашивает Пеппа.       — Нет, — уверенно и беззаботно отрицает девушка, — а должно?       — Мне мама всегда говорила, что, если девушка не умет шить и вышивать. ее замуж никто не возьмет, ведь никому "безрукая" хозяйка в доме не нужна, — серьезно говорит Мадригаль.       На это Габриель громко хохочет, останавливаясь посреди улицы, отчего люди вокруг оборачиваются на них. Кто-то из старшего поколения даже осуждающе смотрит. Пеппе становится стыдно от этих взглядов, ведь не ясно почему они так глядят: услышали их разговор или нарушающий спокойствие смех? Она хватает свою спутницу под руку и отводит в сторону.       — Ты правда в это веришь? — сквозь смех спросила девушка, по-дружески закинув свою руку Пеппе на плечо. — Чушь собачья!       — Ну знаешь ли... — она недовольно поджала губы, скидывая с себя руку. Облако вновь возникает над головой, и Пеппа поспешно старается его отогнать.       — Ладно, прости, — Габриель примирительно улыбается, а затем искренне, словно оголяет собственную душу, говорит:       — Просто, мне кажется, что если человек действительно кого-то любит, то на это уж точно никак не влияет навык шитья. Любовь должна быть чистой, необремененной подобными вещами. Главное — это душа человека, а не его навыки.       Над головой становится ясно. Отчего-то Пеппа смущается, не находя возражений. «Кажется, мама не всегда бывает права...» — эту мысль она из всех сил старается отогнать, словно тучу.       Габриель же откидывает в сторону эту искренность и серьезность, продолжая путь, и вновь становится беспечной:       — Вот тебе нравится шить?       — Нет, — честно признается Пеппа. — Но мама заставляет...       — Какие-то странные вещи тебе привила твоя мать, — в голосе почувствовалось веселость, наличие подобных установок в голове Мадригаль ее очень забавляли. — Советую тебе ее меньше слушать. Вот мне не нравится — я и не делаю. Зачем тратить время на то, что не нравится?       Обе девушки замолчали, думая о своем. Пеппе не нравилось то, что ей доказывала Гонсалес. Совсем не нравилось. Это ломало прошлые установки, вложенные мамой, которая всегда права, которая точно знает, как правильно, которая уверена в правдивости того, что говорит. «Чудная же она! У нее очень глупые мысли, такие же глупые, как и ее внешний вид! И вообще она поехавшая фанатка и маньячка! Ей точно не стоит верить» — заключила сама для себя Мадригаль, давя внутри сомнения на этот счет.       Тем временем они пришли в центр города — на рынок. Людей было крайне много, а также сопутствующих им криков и разговоров. Габриель, не обращая внимания на всякие зазывания и «Отличное предложение только для вас! Девушка, я сделаю вам хорошую скидку!», видимо, направлялась в какое-то конкретное место. Уж слишком уверенной и целенаправленной была ее походка. А у Пеппы, наоборот, разбегались глаза от обилия всего интересного. По счастливой случайности, в Энканто как раз приехала ярмарка. Подобное случалось крайне редко — городок окружали очень высокие и крутые горы. Не каждый торговец, даже ради хорошей прибыли, был готов рискнуть собственной жизнью.       — Если тебе что-то нужно, скажи, — внезапно произнесла Габриель так, словно ее совсем не беспокоила ни цена товара, ни количество, будто бы при желании она смогла бы выкупить весь рынок или хотя бы его половину. — Только вначале я разберусь со своими делами, а потом мы можем пойти грабить торговцев!       — А говорила, что у тебя плана нет, — Пеппа закатила глаза. Ее щеки покраснели от накатившего жара кузни (или все же от чего-то еще?). Вот куда направлялась Габриель.       — Здравствуйте, мистер Матиас! — приветливо сказала она увлеченному работой мужчине.       Мартин Матиас — единственный кузнец в Энканто, дел у него всегда было невпроворот. Людям слишком часто требовались сельскохозяйственные инструменты, которые нужно было периодически затачивать или заново ковать. Судя по его рассказам, которые мельком слышала сама Пеппа, такая работа ему не очень нравилась. Мистеру Матиасу куда больше по душе приходилось изготовление оружия, в котором, с появлением магии, отпала всякая нужда.       — Здравствуйте! — не менее доброжелательно начал он, пока не увидел, кто перед ним стоит. Его брови нахмурились, как только он перевел взгляд с Пеппы, которой он слегка кивнул в знак приветствия, на Габриель, — Опять ты?       — Я, — согласилась Гонсалес, будто не замечая к себе неприязни. — Медь найдется?       — Найдется, — ворчливо ответил кузнец. Видимо, несмотря на то, что девушка ему откровенно не нравилась, отказать Мартин не мог, и ушел куда-то внутрь здания.       Было очень странно наблюдать за этим. Кузнец являлся мужчиной очень доброжелательным и вежливым. У него не было врагов и недругов среди местных, он умудрялся ладить со всеми, даже с самыми вредными и нелюдимыми жителями.       — Чем ты ему так насолила? — шепнула Пеппа.       — Я чуть не спалила дом его брата, который по соседству со мной живет, а потом еще его кузню, — шепнула в ответ Габриель, тихо хихикнув. — Как-нибудь потом расскажу, это крайне увлекательные случаи!       Вернулся Мартин с небольшим мешочком в руках. Гонсалес вручила мистеру Матиасу деньги и дружелюбно попрощалась с ним.       — Пошли, — она взяла Пеппу под руку, — думаю, нам нужно перекусить. Я ведь прервала твой завтрак. Заодно утолю твое любопытство, — и заговорщически подмигнула, пуще прежнего смущая девушку. Их лица были так близко, казалось только приблизься и...       Додумать она не успела, кто-то из горожан обратился к ней, загораживая путь:       — Можешь вызвать облака? На улице такая страшная жара! Даже головные уборы не спасают!       Пеппа, пусть и не очень хотела помогать, отказываться не собиралась. Вот только Габриель решила совсем иначе:       — Мужчина! Вы разве не видите, что она тут со мной? — грубо говорила она, тыкая пальцем ему в грудь. — Может вы не будете заставлять ее работать, когда она гуляет со своей подругой? По-моему, это отличное решение! Так что, кыш! Не мешайте!       Оторопевший от такой наглости мужчина (да и не только он) не знал, что и сказать. Гонсалес воспользовалась его замешательством и потянула за собой Пеппу, сталкивая его со своего пути.       Пеппа терялась в ощущениях от такого поступка ее спутницы. С одной стороны, они (она была уверена, что пусть говорила только Габриель, Альме передадут именно "они") нагрубили ни в чем неповинному человеку и отказали в помощи уже не только ему, но и многим другим, кто умирал от жары. Но с другой — было в этом что-то правильное, что-то отдающее сладостью на кончике языка, что-то, что будило в крови азарт и адреналин, и отчего хотелось поблагодарить Габриель. «А если мама узнает? Она ж меня придушит! Хотя она ведь должна меня понять... Я занята, гуляю с... подругой?» — от осознания этого факта на девушку накатило радостное волнение вперемешку с легкой паникой. Она покосилась на Гонсалес. До этого момента Мадригаль не рассматривала ее как потенциального друга, но сейчас...       — Пеппа, о чем ты думаешь? — хватая почти улетевшую шляпку, спросила Габриель.       — Ты сказала, что, — она даже не заметила, как от ее мыслей поблизости усилился ветер, — мы подруги... Мы даже толком не знаем друг друга!       — Так сейчас и узнаем! Мы пришли! — «Блинная мадам Розмерты» значилось на большой цветной вывеске. — Здесь делают самые вкусные блинчики, — она по-детски заулыбалась, словно была самым счастливым человеком на планете. — И еще кое-что съедобное, что я не ем. Идем!       Внутри было светло — спасибо большому количеству окон в здании. Мебель была выдержана в едином стиле и цветах: бирюзовый и белый с маленьким и редким внедрением розовых и сиреневых оттенков. Небольшие столики, максимум на четверых, на каждом из которых стояла вазочка с цветами и застелена скатерть. Здесь не было мужской неопрятности, как в некоторых барах, наоборот, все сделано с некой нежностью и щепетильностью. Людей сидело немного, и в основном им было на взгляд чуть больше пятидесяти, а то и всех шестидесяти.       Сели они в самый, по мнению Пеппы, неприметный угол рядом с окном. Молодая официантка с густыми черными волосами тут же подошла к ним, принося меню:       — О! Гонсалес, как моя краска поживает? — затем она увидела сидящую рядом Пеппу и поморщилась, — И тебе здрасте, Мадригаль.       — В процессе, — себе под нос буркнула Габриель. — Это не так-то и быстро делается, если хочешь знать. Мне ведь еще состав нужно протестировать на ком-то, — она перевела взгляд на Пеппу, чем ее слегка напугала.       — Уже неделю жду! — возмутила официантка. — Вместо того, чтобы заниматься работой, ты шарахаешься с этой, — она кивнула в сторону Мадригаль.       Пеппа на секунду даже подумала, что, наверно, стоит вмешаться, так как девушка, что требовала какой-то краски от Гонсалес, была уже не на шутку рассержена. Но она все же побоялась влезать, хоть и нутро настойчиво твердило обратное.       — Я сказала будет, значит будет. Ты ведь не хочешь, чтобы твои волосы загорелись при нанесении? Уж поверь, будешь подгонять меня, так и случится. И еще... Мне принеси как обычно. А ты что будешь?       — То же, что и ты, — за их перепалкой Мадригаль даже не заглянула в меню.       Девушка, не найдя что возразить, ушла. Проводив ее взглядом, Габриель заговорила:       — Это Тереса. Впрочем, вы, как я поняла, знакомы. Она попросила сделать ей краску для волос. Она зачем-то хочет их осветлить, — затем она, немного помолчав, добавила, — Дура. Я всегда хотела, чтоб у меня были темные волосы. Светленькие совсем мне не нравятся. Еще и волосы, скорее всего испортит... А вы откуда знакомы? — она потянулась на стуле, окончательно расслабляясь. Похоже, Гонсалес чувствовала себя, как дома.       — Она подруга моей сестры. Мы с ней не очень ладим... Ты занимаешься чем-то, вроде... созданием косметики? Тебе для этого медь нужна?       — Не совсем. Я занимаюсь всем, что связано с химией. Ну, и еще парой наук. Краску для нее я больше ради интереса делаю. А медь... Потом объясню для чего она мне.       На удивление быстро уже другая официантка принесла им заказ: самые простые блинчики со сметаной и ромашковый чай. Ничего сверхъестественного и несъедобного. «Как будто бы я ожидала другого.» — подумала Пеппа.       — Итак, ты наверняка жаждешь задать мне вопросы, — словно дурачась, сказала Габриель и выжидающе посмотрела на Мадригаль. Та промолчала. — Давай, не тушуйся. Я знаю, меня многие считают маньячкой при первой встрече. Особенно, когда я им начинаю рассказывать о том, что человеческое тело в теории можно растворить в... Кхм... Ты поняла.       Габриель потупила взгляд, сделав вид, что очень увлечена поеданием блинов. Пеппа определенно не хотела знать откуда той известна эта информация и где по итогу можно растворять трупы.       — Почему ты так странно выглядишь?       — А что не так с моим внешним видом? — Габриель, на сколько ей это позволяло сидячее положение, озабоченно себя оглядела. — Вроде, нормально все...       — Ну, стрижка короткая и брюки. Ты ведь девушка, а девушки в таком не ходят, — до Пеппы только сейчас дошло, что ни Тересу, ни мистера Матиаса не удивляло это.       — Привычка с детства и удобство. Ты даже не представляешь, сколько времени я экономлю на мытье головы. А касаемо штанов... Ты сама хоть раз их одевала? — Мадригаль отрицательно покачала головой, — Вот! Не поймешь, насколько это удобно, пока не наденешь.       Габриель, словно это была самая вкусная еда в мире, умяла еще один блин.       — Считаешь меня некрасивой раз я в брюках и с короткой стрижкой? — Гонсалес хитро прищурилась, чудь поддаваясь вперед.       — Что? Нет! Нет! Ты очень красивая! И милая, как олененок... — Мадригаль густо покраснела. — Просто... Ты же девушка...       Продолжать она не стала, так как слова утонули в волне смущения. По неясным Пеппе причинам, признавать, что Габриель ей очень симпатична внешне, было крайне странно и будто бы неправильно. Например, она всегда считала Джульетту красоткой, и неоднократно это повторяла той. Возможно, в этом случае было проще, потому что они сестры, но... С другими девушками тоже ничего подобного не было. Правда, она никогда не говорила им об этом вслух, только думала. Неужели дело только в этом?       — Ты, похоже, часто тут бываешь? — Пеппа чуть-чуть успокоилась и решила сменить тему.       — Нет. Очень редко, когда бабушка уже насильно выталкивает меня на улицу. Я ж в основном дома сижу, в мастерской. А когда прихожу, то заказываю одно и то же, — она немного помолчала, размышляя стоит ли говорить дальше. — Мы с папой сюда ходили. Раньше это не блинная была, а обычная забегаловка для пьяниц. Папу тут хорошо знали и в какой-то мере уважали, особенно хозяин и его жена, вот... А мадам Розмерте меня жаль что ли было... она мне блины делала, и я их ела, пока папа пил.       Гонсалес замолчала и опустила взгляд. Сложно было понять, что именно она чувствует. Казалось, у нее на лице сразу была и боль, и тоска, и какая-то светлая печаль, как когда вспоминаешь что-то очень приятное из детства.       Но эти эмоции слишком резко сменились привычной беспечностью, будто бы сама Габриель не позволяла себе грустить:       — А не так давно тут сделали капремонт, когда умер муж мадам Розмерты, и переделали в блинную, — она отхлебнула из чашки. В то время как Пеппа почти не притронулась, Гонсалес съела все свои блины.       — Что стало с твоей мамой? — до Мадригаль поздно дошло, что, возможно, это больная тема.       — Умерла при родах, — она пожала плечами. — Я ее только по фото знаю и по рассказам отца и бабушки. Мне не особо жаль. Грустно, да, но не так, чтобы до слез. Я ведь ее не видела и не знаю.       Пусть разговор и закончился на немного печальной ноте, Габриель расслаблено откинулась на спинку стула, попивая чай. Пеппа доедала блины. Они обе молчали, и это даже можно было назвать почти комфортным. «Ха, это прям идиллия!» — подумала Мадригаль.       В их доме никогда не было чего-то подобного. Разве что в очень-очень далеком детстве, может быть. Мама всегда на них давила своим присутствием. И чем страше они становились, тем сильнее было это давление. Альма всегда приходила на приемы пищи с таким лицом, будто бы это не семейное мероприятие, а какое-то собрание невероятной важности. К тому же она постоянно поправляла своих детей: «Бруно прибери свои волосы, а то и их накормишь!», «Пеппа, как ты ложку держишь?», «Джульетта, не горбься, сиди прямо!» — и так далее и тому подобное. Удивительно, что она придиралась даже сейчас, когда им троим был уже второй десяток.       «Ну надо же, как она нас выдрессировала!» — Пеппа чуть истерически не рассмеялась. Она только сейчас поняла, что, в отличие от своей спутницы, которая вальяжно вытянулась на стуле, Мадригаль сидела так, словно проглотила палку. От этого осознания она почувствовала себя скованной цепями, словно все мамины установки обрушились на нее непомерным грузом и обвили ее тело, не давая поступить не так, как наказывала Альма.       — Что-то случилось? — спросила Габриель, косясь глазами на возникшую тучу.       — Все нормально, — Пеппа залпом допила чай и, заметив, что на нее вновь недовольно посматривают люди из-за угрозы дождя, встала, — пошли.       Непонимающая такой резкой смены настроения Габриель оставила деньги за еду на столе и пошла за Мадригаль.       Вне помещения стало чуть легче. По крайней мере концентрация недовольства, направленного на нее, стало поменьше.       — Думаю, тебе напекло голову. Нам нужна шляпка, — сказала Гонсалес, но в этот раз не стала тянуть за собой Пеппу. Она просто пошла, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, следует за ней Мадригаль или нет. Видимо, потому что боялась.       И она шла. Шла, сгорая от злости: «Она издевается?! Голову мне напекло! А ей самой?!».       Палатка, где продавали головные уборы оказалась недалеко, но на достаточном расстоянии, чтобы Пеппа успела чуть-чуть успокоиться (Габриель так и подмывало, спросить, что за слово она бубнит себе под нос, словно какую-то мантру, но побоялась). Торговала в ней женщина, надо признать, чрезмерно навязчивая. Стоило им заявиться, она тут же начала предлагать разные варианты, приговаривая, что Пеппе это очень подойдет и «Боже, вы выглядите в этой великолепно!». Мадригаль беспрерывно представляла себе чистое небо.       В отличие от нее, Габриель эта ситуация очень забавляла. Она то и дело тихо хихикала, изо всех сил стараясь это скрыть от самой Пеппы. Мадригаль очень пожалела, что не могла стрелять молниями целенаправленно.       — Может быть эта? — назойливая продавщица одела на нее уже, наверное, двадцатую шляпку и услужливо поставила перед ней зеркало.       Почти белый плетеный головной убор с очень большими полями, и перевязанный желтой лентой, красовался на ней. Пеппе нравилось, как она выглядела. В этом мнении они с Габриель, подошедшей сзади, были сходны:       — Мы берем. Сколько с меня?       Габриель ушла расплачиваться, из-за чего Мадригаль почувствовала себя неловко. До нее только сейчас дошло. что везде платила за нее Гонсалес, и это при том, что они знакомы один день. Даже подруги Джульетты никогда не платили за ее сестру, они всегда делили счет поровну, если ходили куда-то поесть, а если покупали что-то, то — каждый сам за себя. «Надо узнать, сколько я должна» — она уже намеревалась это спросить, как ее окликнули, схватив за локоть:       — Ну привет, куколка, — слащаво поздоровался Мигель и притянул ее ближе к себе. — Ты стала меня избегать. Я тебя чем-то обидел? — он вел себя так, словно являлся альфа-самцом, по которому сохнут все девчонки в округе. — Симпатичная шляпка, но я предпочел бы видеть тебя без нее и без всего...       Договорить он не успел, ему прилетела звонкая пощечина и совсем рядом с его ботинком ударила молния:       — Отвали, мудила!       Его вообще ни капли не смутило, что его почти что послали, наоборот, словно лишь раззадорило. Он еще сильнее прижал ее к себе, совсем не давая и малейшего шанса вырваться из крепкой хватки.       Она тысячу раз пожалела, что познакомилась с ним две недели назад. На первый взгляд он казался милашкой, очаровательным Ромэо, который будет дарить огромные букеты и петь серенады под окном. На деле же Мигель был обычным кабелем, которому без разницы было с кем и кого.       — Эй! Ты не слышал, что она сказала отвалить? — сзади Мигеля, почти поцеловавшего Пеппу, раздался резкий голос Габриель. Пеппа едва смогла разглядеть ее из-за плеча парня, но казалось, что тут не Мадригаль молнии призвала, а она.       На крики начали собираться люди (Ох уж это их чрезмерное любопытство!). Кто-то заинтересованно глазел, кто-то перешептывался, но ни один не попытался помочь. Люди только глазели, словно находясь в театре, и даже наличие угрозы дождя и молний их не останавливало.       — Вау, какая милашка! Почему ты меня с ней не познакомила, Пеппа? — Мигель попытался слащаво улыбнуться Габриель, слегка отступая от Мадригаль, но не успел этого сделать. Гонсалес, макушкой дотягивавшаяся лишь до его подбородка, со всего размаху врезала ему в челюсть.       Мигель вместе с кровью сплюнул зуб.              Люди тут же сбежались к пострадавшему парню, косо и частично со злостью поглядывая на девушек. «Конечно! Это же мы виноваты! — уже не только над головой Пеппы, а в небе сверкнула молния, ударив в какое-то дерево. — Как жаль, что не в тебя, урод!» — мысленно обратилась к нему Пеппа, которую уже тянула за собой Габриель.       Пока они шли с места происшествия, небо постепенно приходило в норму. Злость медленно уходила на задний план, уступая место некой благодарности и азарту. Конечно, Пеппу посетила мысль о том, что маме непременно все доложат, и ей попадет, но мысль эта была мимолетной, она лишь на секунду задержалась в голове и тут же потерялась в потоке сознания. Ее больше занимало то, каким точным был удар Габриель, словно у профессионального борца (Мадригаль пару раз видела, как они дерутся. Их стремительные удары надолго осели у нее в памяти). А также то, что Мигель, этот мудила, наверняка почувствовал себя невероятно униженным, раз его смогла побить девчонка. Причем, надо признать, очень мелкая и хрупкая по своему телосложению.       К тому же, пока Габриель держала ее за руку, грядущее наказание за поведение совсем не беспокоило и казалось какой-то мелочью, с которой она непременно справиться. И Пеппа было очень ей благодарна за это.