Любить тебя трудно

Любить Венти — это помнить всё до мельчайших подробностей, и не помнить ничего от слова совсем. Это помнить каждое сказанное слово, перелив голоса и оттенок его небесных глаз. Это до сих пор ощущать на кончиках пальцев шёлковые косички и слышать звенящий смех. Это тонуть и захлёбываться так же, как и тогда, в тот день, который ненароком всплывает в памяти. Это не помнить, что делал Сяо до и после того, как пришёл Венти. Не помнить, как справился с оглушающим сердцебиением и подкашивающимися коленками. Не помнить, что отвечал, как реагировал. Не помнить ничего, кроме самого Венти. «Послушай, Сяо, если тебе будет плохо, ты всегда можешь прийти ко мне, я обязательно найду способ помочь тебе», — Сяо помнит. Прекрасно помнит эти слова — с них началась долгая, мучительно долгая история, полная ярких, светлых чувств. С них он начал любить Венти всё больше и больше. Именно эти слова сказал он, когда якша пришел в себя, не понимая, почему ему так хорошо и кто настолько прекрасно играет на флейте. Сяо подбирается тихо, незаметно, крепко сжимая в ладони Нефритовый коршун. Неловко и немного боязно замирает на краю обломка скалы, всматриваясь вдаль, туда, где на камне, мерцая в лучах лунного света, сидит незнакомый парень, беззаботно болтая ногами в воздухе. Мягкая нежно-персиковая кисточка легко развевается на ветру, прикреплённая к волшебной флейте, и неизвестная, но такая ласковая, воздушная мелодия разливается по морской глади — становится так спокойно на душе, что даже странно. И цветок, прикреплённый к светло-зелёному берету мирно покачивается в такт исцеляющей музыке, а волны шепчутся, подпевают, тихо и трепетно обнимая обломки скал, будто боясь помешать таинственному барду. — Кто ты? — спрашивает хрипло и взволнованно, стоит ему остановиться, отложить флейту и глубоко вдохнуть грудью. Бард поворачивается на камне, ничуть не страшась зажатого в руке копья, и лишь улыбается так беспечно, что Сяо совсем его не понимает. Разглядывает мерцающие лазурные кончики иссиня-чёрных косичек, будто парящие в воздухе, мерцающие уставшим аквамарином глаза — якша словно попал в дорогую ювелирную лавку — и, наконец, флейту, что своими волшебными звуками практически вытащила адепта с того света. Если он не ангел, то кто тогда? — Я Барбатос, — склоняет голову вбок, задумчиво оглядывая демона, и косички непослушно колыхаются на ветру — хочется провести рукой, чтобы ощутить их мягкость, — а ты? Сяо моргает. Склоняет голову ниже, почти на колени падает. Не понимает, за что Поэт ветров вообще его спас. Чем он это заслужил? — Ой, нет, нет, только не нужно так себя вести, ладно? Ну, Барбатос я, и что с того? Невелика честь, о архонты, просто подними голову и посмотри на меня, — якша послушно глядит в глаза улыбающемуся барду. — Ну вот, видишь, ты не умер от того, что не выказал должного уважения, и я совсем не обиделся. Как тебя зовут? — Сяо, — шепчет почти, но Барбатос почему-то всё равно слышит. Просто ветер подхватывает его тихие слова и несёт прямо к ногам беззаботного архонта. — Сяо? Вау, мою флейту зовут так же, — вертит её в руках, тихо посмеиваясь, — ну точнее, это не её имя, а скорее разновидность… но это не важно, так? Сяо — очень красивое имя. Мне нравится. Голова кружится. Якша не уверен, что он действительно архонт. Слишком много говорит. Слишком беспечен. — Сяо, скажи, а часто ты так… — прикусывает губу и разводит руки в стороны, — ммм, ну так… умираешь где-нибудь в Ли Юэ? — Да. Барбатос смотрит печально, влажно блестит глазами. Якша его не понимает. — И кто тебе обычно помогает? Не пойми неправильно, просто ты был совсем один, я… — вздыхает, — боялся, что ты умрёшь. — Никто, — предпочитает игнорировать добрую половину слов. — Никто? — кажется архонт не верит — не то, чтобы Сяо это волнует, — тогда как…? — Не знаю, — пожимает плечами, — просто не умираю, — считай заканчивает за Венти мысль. Барбатос выглядит настолько печально, что якше становится неуютно. Он, что, только что обидел архонта? — Послушай, Сяо, если тебе будет плохо, ты всегда можешь прийти ко мне, я обязательно найду способ помочь тебе. Адепт теряется. Настолько теряется, что молча открывает рот, но так и не находит, что сказать. Они знакомы от силы минут пять. Почему он так добр? Сяо не может не искать подвох. Барбатоса, кажется, очень смешит его реакция — в глазах пляшут маги бездны и сам он весь светится удовольствием. — Не пугайся, — встаёт на ноги, разминая плечи, — я архонт свободы, ты сам, наверное, знаешь. Как я могу пройти мимо того, кто закован в тяжёлые цепи так, что еле переставляет ноги? — поворачивается лицом, и у Сяо спирает дыхание. За спиной, там, вдалеке, яркая, нежно-молочная луна прокладывает серебристую дорожку по морю, и облака кучерявятся на васильковом небе, плывут вперёд, подгоняемые ветром. И Барбатос в лучах молочного света улыбается так ярко и ласково, что сердце болезненно ёкает и пускается вскачь. Плащ слегка колышется, лёгким шуршанием вызывает мурашки, и, кажется, перед ним не архонт, а кто-то иной, кого не существует — разве что в мечтах, потому что нельзя быть настолько беззаботным и таинственно-прекрасным. Нельзя так красиво сочетаться со тьмой. Нельзя так нежно растворяться в млечном сиянии луны. Нельзя так просто появляться и переворачивать мир с ног на голову, просто поиграв на флейте. — Сяо, — повторяет, будто пробуя на вкус, — ещё увидимся, ладно? Только постарайся больше не умирать, — и растворяется, а якша успевает лишь широко распахнуть глаза, глядя на скалу, где только что восседал самый великий в его жизни архонт. Надо было подойти ближе… надо было убрать копьё — оно теперь неприятно холодит ладонь, тянет вниз, и хочется просто выбросить его в море. Надо было… Ничего. Сяо мотает головой и крепче сжимает Нефритовый коршун. Ничего не надо было, это просто мимолётная встреча. И через несколько дней они оба забудут друг друга. Не забудут. Сяо до сих пор не может сдержать осторожной, тихой, скромной, но безумно нежной улыбки, когда вспоминает их первую встречу. Забудет, ага, как же. Кто же знал, что буквально через пару лет этот бард заявится к нему радостный настолько, что смех из него, как воду выжимай, и восторженно заявит, что теперь он никакой не Барбатос, а просто Венти. Венти, который любит вино и одуванчики — лучше вместе и одновременно, Венти, который обожает петь и играть хоть на чём-нибудь, лишь бы была музыка. Венти, который до дрожи в коленках обожает шутить и веселиться. Венти, которого так сильно любит Сяо. Сейчас, вспоминая всё это, якше кажется, что он мог бы… мог бы сказать? Наверное, да. Мог бы закричать о своих чувствах. Мог бы показать их руками, губами, глазами. Мог бы… Сейчас он может только глотать кровь и устало прикрывать глаза, тяжело опираясь о копьё. Мысли хаотично вертятся в голове, наверное, запоздало думает Сяо, он просто умирает. И мозг активно пытается его разбудить, показывая самое дорогое — единственное, что заставляло жить всё это время. Луна устало освещает сгорбившуюся фигуру посреди долины Гуйли. Ноги дрожат — от боли, от усталости, от всего. Хочется лечь и забыться. Хочется лечь и не проснуться. Сяо устал. Всё в крови — он не уверен, что на нём есть хотя бы одно живое место, которое не болит. Венти в мыслях, на кончике языка, в сердце, на коже запахом сесилий, перед глазами своей яркой улыбкой. Даже перед смертью, единственное, о чём думает Сяо, это дурацкий, милый до онемения и взбалмошный бард. «Послушай, Сяо, если тебе будет плохо, ты всегда можешь прийти ко мне, я обязательно найду способ помочь тебе», — ну вот, опять. Аж засмеяться хочется. Зачем эти глупые слова эхом отзываются в груди? Венти уже, наверное, и не помнит ничего, да и вряд ли говорил серьёзно. Глупое сердце, зачем ты их запомнило? И всё же… может, один раз, один единственный раз перед тем, как исчезнуть навсегда. Клянусь, первый и последний раз, может, он сможет прийти сам? Прийти и обязательно исчезнуть, потому что иначе сгорит со стыда. «Венти», — он сидит за барной стойкой в компании своих, наверное, друзей, о чём-то радостно болтая, бутылки уже давно пустые, а разговоры откровенные, улыбка всё смазаннее и взгляд расплывчатее, неудивительно, что в какой-то момент барда клинит. Клинит настолько, что ему мерещится Сяо, его любимый Сяо, милый и злобный, аж прибить хочется… и раненый? — «Наверняка, будет очень зол», — таверна плывёт перед глазами. Якша падает.