Ты улыбнёшься и скажешь мне «да»

— Антох, ну хорош уже еду малого жрать, — шипит Эд, заметив, как Антон в очередной раз подъедает что-то у него в холодильнике, даже особо не приглядываясь. Шаст, только его заслышав, замирает, как нашкодивший пёсель, и упорно делает вид, что ничего не жуёт; хотя стоит со стеклянным контейнером и ложкой в руках. — Я не для тебя зранку эту пюрешку несчастную готував. — Но ты очень вкусно готовишь, Эдь, правда, — пытается оправдаться Антон, под шумок возвращая контейнер в холодильник и облизывая ложку. Эд смотрит на него серьёзно, сложив руки на груди, и Шаст почти не узнаёт своего взбалмошного друга, с которым они по молодости и пьянке, бывало, сосались — под «Районы-кварталы», конечно же. Антон даже как-то ляпнул ему по наводке всё того же Ромы Зверя, что «у него глаза такие — в них утонет город Киев». Эд тогда смеялся так, что чуть не обоссался; ну не падок он на такие комплименты, что поделать. Зато падок на заботливых и нежных девушек-альф, пахнущих весной и радостью, за одну такую даже вышел — и теперь, как порядочный омега, сидит в декрете с малюткой сыном и таким же малюткой Даймондом, их крохотулечным шпицем, который радуется Антону до громкого лая и счастливых собачьих соплей. — Ты мне зубы не заговаривай давай, — хмурится Эд и поджимает губы; на щенячьи глаза Антона он никогда не ведётся, хотя в кругу семьи обычно превращается в вечно счастливого и очень любящего дурика. Антона он тоже любит по-своему, но спуску не даёт, и в этом прелесть их дружбы. — Ты по телефону мне клялся, шо у тебя какие-то срочные охуевшие новости, так выкладывай, дядь, не томи. Ради этого стоило прикатить к Эду в обеденный перерыв в середине недели, благо самому другу это только в радость — от сидения дома в кругу лишь детских пелёнок и собачьей шерсти у любого фляга свистеть начнёт. — Я наконец нашёл суррогатного отца, — с улыбкой делится Антон от всего сердца, рассчитывая хоть на какую-то поддержку, потому что та же Шпрота уже покрутила пальцем у виска, когда он ей рассказал. — Пришлось связываться с ним напрямую, но у него скоро течка, и мы проведём её вместе. — Рад за тебя, братан, — говорит Эд вполне искренне, хлопнув его по плечу. Именно за это Шаст его и ценит — за умение засунуть своё мнение в жопу и не осуждать людей; он сам получает достаточно осуждения, будучи забитым татухами с ног до головы и записывая рэпчину в свободное время — это не мешает ему быть любящим папой и супругом, но почему-то все стремятся поставить это под сомнение. — А омега тот шо, хорошенький? Эд спрашивает с очевидной подъёбкой, но Антон всё равно теряется и краснеет при воспоминании об Арсении и том, как они возвращались в тот вечер к нему домой; Попов, подшофе ставший немного раскованнее, едва не уснул на плече Шаста, напускал слюней на его толстовку и ушёл походкой от бедра, помахав на прощание. Антону оставалось лишь до самого дома дышать воздухом, пропитанным черникой и лавандой, и тихо млеть, не желая вообще выходить из машины. — Да так, — Антон пожимает плечами и прочищает горло, — омега как омега. — И именно поэтому ты ща умрёшь от смущения, розумію, братан, базару ноль, — смеётся Эд, довольно сожмурившись по-кошачьи. — Да иди ты, — бормочет Антон, отмахиваясь, и принимается вертеть в руках погремушку Платона, которую малой здесь оставил, прежде чем Эд его уложил. — Какая вообще разница, что это за омега, если я не ищу отношений. По крайней мере, Антон отчаянно пытается себя в этом убедить последние пару месяцев, после очередного расставания на почве «несошедшихся» характеров. Не то чтобы он перестал верить в любовь и возможность её найти, просто в какой-то момент утратил цель поисков — зачем искать омегу, просто чтобы он был. Антон нуждается в чём-то более серьёзном и долговечном, поэтому и хочет ребёнка — крохотное существо, о котором будет заботиться. Ему не так уж и много нужно для счастья на самом деле, правда? — Не ищешь, но хочешь, — отвечает ему Эд утверждением, и Антон раздражённо зыркает на него. — Шо? Я выбираю язык фактов, дядь. — Не разговаривай мемами, тебе не идёт, — фыркает Шаст, не желая признавать его правоту, и куксится, уже готовя свой пулемёт с остроумными парированиями — на то он и комик, чтобы иметь заготовки. — Будеш хавать шо-то или уже наелся? — уточняет Эд, открыв холодильник и показательно игнорируя последнюю реплику друга, лишив его тем самым возможности продолжать спор. Шаст молча кивает, нахохлившись, и расцветает только при виде тарелки наваристого борща. — Я тебя обожаю, Эдь, — говорит от всей души, схватившись за ложку, и Эд усмехается тепло. — Знаю, братка, знаю, не подавись. Едва опустошив тарелку, Антон поспешно уезжает, напоследок только клюнув сонного Платона в лоб и пообещав навестить их на следующей неделе, когда пройдёт гон. Пока он сбегает по лестнице вниз, накидывая по пути капюшон толстовки на голову, в его груди поселяется ворох бабочек — тёплого томительного ожидания. Телефон вибрирует из-за нового уведомления, и Шаст широко улыбается, заметив, что это Арсений отправил ему очередное видео в инсте вместе с пожеланием доброго утра — пусть и в обед, но написал же, хоть у них и нет нужды связываться каждый день. К удивлению Антона, они достаточно быстро сближаются, отправляя друг другу тик-токи в инсте и кружочки с заспанными мордами в телеге; и вот уже «Арсений» сам собой становится «Арсом», а Шаст не представляет своего дня без сообщений от нового знакомого, даже в отрыве от своих мыслей об их предстоящей совместной течке. Арсений — удивительный, что было понятно ещё во время их первого разговора, но со временем Антон только уверился в этом. Они по-прежнему не говорят о личном, интуитивно чувствуя личные границы друг друга, но при этом за несколько дней успевают обсудить всё, начиная мемами и заканчивая обстоятельствами оскопизма Пьера Абеляра — Арсений унимает тревогу чтением рандомных статей в «Википедии», и это очень секси по мнению Антона, который в последний раз читал что-то с искренним интересом в школе, в классе седьмом. Они вместе смеются, дискутируют и едва ли не угадывают мысли друг друга — «миндальная связь», как сейчас говорят, но Шасту понятнее и роднее другой термин: свой человек. Арсений — свой, в каждой своей нелепой мысли, дурацкой шутке или несуразном поводе начать разговор. Антон понимает, что лучшего папы для своего ребёнка и найти бы не смог, но тем тяжелее осознавать, что их общение вряд ли продолжится после того, как все условия будут выполнены. Арс упоминал, что это не в его правилах — дружить с клиентами, и Антон понимает, конечно, но от загонов это его не останавливает. Обидно ведь потерять омегу, с которым так хорошо и правильно. «Ты только проснулся? Я уже пообедать успел», — отправляет ему ответ, сев в машину, на что получает кружочек, где у Арсения из одеяльного кокона виднеются лишь сонные щёлки глаз, прикрытые чёлкой. — Течка никого не щадит, — бормочет он, зевнув. — Можешь приехать завтра. «Уже?», — единственное, что может выдать Антон; Арсений по своим прогнозам обещал написать в конце недели, но, видимо, его цикл решил сыграть им обоим на руку. — По всей видимости, — вещает Арсений, выбравшись из одеяльного кокона, и сейчас напоминает взъерошенного кота, само очарование. — Буду тебя ждать. Сердце Антона застревает где-то в горле, а на его месте — всё тот же ворох бабочек, трепещущих под рёбрами. — Ну и чего ты потёк, — ворчит на себя Шаст, заводя машину, — это не свидание, это деловая встреча. Пусть даже и в постели.

***

Антон волнуется настолько, что просыпается за пару часов до будильника и больше не может уснуть, хотя лишний отдых перед секс-марафоном ему бы не помешал — просто не может заставить себя успокоиться и спустя полчаса тщетных попыток встаёт, чтобы не терять времени даром. Благо по поводу работы он уже всё уладил, если выклянчивание внеочередного отпуска за свой счёт считается за улаживание дел. Почему-то официальные и оплачиваемые отгулы по причине гона положены только альфам и омегам в браке — все остальные, видимо, должны ебаться исключительно с работой. Шаст впервые за долгое время решает приготовить на завтрак что-то сложнее яичницы с тостами и зависает у плиты на добрый час, лениво нарезая овощи на салат, замешивая тесто для панкейков и разбираясь через ютуб, как готовить яйца пашот — в конце концов, когда у него появится ребёнок, подобным надо будет заниматься каждое утро, лучше привыкать заранее. Получается у него вполне сносно и даже вкусно; салат с яйцами он ест, в окно наблюдая за мерным течением жизни, проходящей мимо него, а стопку панкейков заворачивает в фольгу, чтобы взять с собой — если верить Эду, омеги незадолго до и во время течки много едят и спят, запасая и восполняя энергию, которая уходит во время секса. Остаётся лишь надеяться, что Арсению его подношение придётся по душе. «Ты скоро будешь?», — прилетает ему от омеги вместе с пожеланием доброго утра. Вспомнишь солнце — вот и лучик. «Да, уже собираюсь. Скажи, что ты любишь панкейки». «Может и люблю», — отвечает ему Арсений с ухмыляющимся смайликом, и Антон закатывает глаза. «Я их привезу, не съешь — выпорю». Пиздец, господи, какой же пиздец, кто тебя просил, Антон? — сокрушается Шаст, уже думая удалить сообщение и сделать вид, что ничего не было, но Арсений уже тут как тут. «М-м-м, не знал, что ты любитель БДСМ», — и ещё с десяток этих ухмылочек до кучи. Антон уже готов со стыда сгореть, правда, не понятно, собственного или испанского. — «Да я выёбываюсь. Не переживай так, Антон». Легко сказать. «Всё норм». Антон выдыхает, заблокировав телефон, и тащит свою ленивую сонную задницу собираться дальше — никто за него не побреется и не оденется, к сожалению.

***

Через пару часов Арсений встречает Антона на пороге своей квартиры, закутанный в одеяло так, что из-под него виднеются лишь стопы в каких-то странных белых носочках да горят синие глаза, прикрытые тёмной растрёпанной чёлкой. Шаст вручает ему панкейки, немного замявшись, и те исчезают за полами пёстрого одеяла. Арс мягко улыбается ему, разморённый жаром наступающей течки, прежде чем невесомо уплывает в кухню, шурша своим объёмным ватным плащом-мешком. Антон следует за ним, попутно вытирая руки о джинсы и пытаясь придумать, как начать разговор — стоит ли им вообще о чём-либо говорить? В конце концов они же не партнёры и не друзья, лишь мимолётные знакомцы, которые меньше чем через год разойдутся как в море корабли. — Как доехал? — спрашивает вдруг Арсений, коротко зевнув и прикрыв рот при этом, и оборачивается на Антона в ожидании ответа, хлопая своими длиннющими ресницами. Шаст же стоит, приоткрыв рот, не в силах ни бекнуть, ни мекнуть под взглядом этого омеги, одновременно мягким и укрощающим. — Ты чего, Антон? — Я... а я... я... — Шаст заикается и делает глубокий вдох, собирая слова и мысли в кучку, а скорее в более-менее связный паровозик — чу-чух, чу-чух, мчится его кукуха верхом на ласточке (или на «Ласточке», кому на что хватает фантазии). — Нормально доехал, в пробку попал, но это так... Давай поедим, что ли? Ты ел вообще? Арсений, подтянув на себе одеяло, плавно ступает по кухне вопреки своему состоянию, шуршит фольгой, доставая панкейки, и отправляет их в микроволновку на пару минут. Антон же видит лишь лихорадочный блеск его глаз и румянец на щеках, чувствует, как постепенно его сладкий запах раскрывается всё ярче и заполняет собой пространство, не давая возможности нормально дышать и пробуждая альфьи инстинкты Антона. — Не волнуйся, я завтракал, но от твоей заботы тоже не откажусь, — отвечает чуть кокетливо, стрельнув взглядом из-под ресниц, и Шаст сглатывает, чувствуя, как ноет и тяжелеет в паху; крышу ему рвёт только в путь, но он усиленно сопротивляется — не дело же валить и трахать омегу прямо посреди кухни. — Ты сам их приготовил? — Д-да, да, сам, — Антон кивает болванчиком и идёт к окну, чтобы открыть форточку и впустить хоть кроху свежего воздуха. — Очень ароматные, — хвалит его Арсений, пока поливает стопку панкейков кленовым сиропом, а после хватает себе один и пробует, тут же перемазавшись, — м-м-м, и вкусные! Антон только утирает пальцем липкую капельку с кончика его носа, удивляясь, как так можно есть; Арс тихо смеётся, по-лисьи наморщив нос, отфыркивается и продолжает плавно пританцовывать по кухне, наливая Шасту чай — сам он довольствуется лишь долькой лимона в стакане воды. — У тебя гон на шило в одном месте вообще не влияет? — спрашивает Антон, лишь бы чем-то заполнить неловкое молчание, и Арсений смотрит на него с хитринкой, будто размышляя, ответить нормально или снова выебнуться. — Почему же, — улыбается он, захватывая очередной блинчик двумя пальцами, чтобы масштаб липкого бедствия не превысил допустимые параметры, — в течку я куда более медленный и ленивый, так бы уже скакал в ближайшем парке на аэробике. Антон качает головой, отчаянно пытаясь не представлять себе Арсения, делающего хотя бы банальные наклоны вперёд — иначе точно не выдержит и позорно сбежит дрочить в туалет, словно ему шестнадцать, а не все тридцать. Своё смущение он прячет за кружкой чая, чуть обжигает язык и шипит, но под обеспокоенным взором Арсения просто заедает это дело блинчиком, уже порядком размокшим из-за обилия сиропа — сладость на языке самую малость сбивает другую, чернично-звонкую и щекочущую рецепторы. Доесть, правда, Шаст так и не успевает; к нему вдруг вплотную подходит Арсений, сбрасывает одеяло с плеч, чтобы повесить на спинку стула, а под покровом обнаруживается красивое бельё — шёлк и кружево, обтягивающие ладную фигуру, и ничего лишнего. У Антона челюсть отвисает от восхищения — буквально. Арсений расплывается в улыбке, липкими пальцами касается губ Антона, оттягивает нижнюю, чтобы забраться ему в рот, а Шаст покорно позволяет, облизывает подушечки пальцев, руки неуверенно устроив на омежьих бёдрах. Арс выгибается, подставляясь под прикосновения, поощряя быть смелее, и Антон слушается, скользя ладонями выше и сминая нежную ткань маечки. Арсений склоняется к его лицу — всё ближе, ближе, омегу будто магнитит, и Шаст совершенно теряет ощущение реальности, несдержанно тычется в чужую бледную шею, чтобы полной грудью вдохнуть сладостный запах. — Ты дрожишь, — шепчет Антон полувопросом, уловив это краем сознания, и заглядывает снизу вверх в синие омуты, даже сейчас, в пылу течки, удивительно ясные. Арсений медленно размыкает пересохшие губы, облизывает их и коротко стонет, притеревшись ещё ближе к Антону, сократив расстояние до считанных миллиметров — в поисках близости и тепла, которые Шаст безотчётно ему даёт, обнимая крепче. — Антон... — выдыхает Арсений неслышно, гладит его щёки бессознательно, совершенно потерявшийся, и склоняется к его губам, приникая к ним в поцелуе. Антон деревенеет на миг, не понимая, не зная, как реагировать, и слепо доверяется своим чувствам, устраивая Арсения на своих коленях. Его вес так хорошо, так правильно ощущается в руках Антона, будто Арс был отлит из тончайшего фарфора специально для него. Робкие, осторожные поцелуи с каждой секундой становятся всё более жадными и требовательными; Арсений прикусывает его нижнюю губу, напористо проникает языком в рот, будто знает, что это первый и последний раз. И хочет запомнить его навсегда. — Пойдём... пойдём на кровать, — предлагает Антон, когда уже всё тело начинает кипеть от желания стать ближе, избавиться от липнущей к коже одежды и отпустить себя, пусть и всего на пару мимолётных дней. Арсений кивает несколько раз, нехотя отстраняясь и слезая с колен альфы, но тут же крепко хватает его за руку и уводит за собой. Антон идёт, едва чувствуя пол под ногами, и даже успевает немного раздеться по пути — толстовка остаётся лежать кучей где-то на кресле в гостиной. Арсений, стоит им переступить порог спальни, падает на расстеленную кровать и с готовностью раздвигает худые ноги в стороны, задирает на себе шёлковую майку, призывно оголяя кожу. Антон облизывается, оглядывая открывшуюся ему соблазнительную картину, едва ли не крестится при виде этой святыни и наконец подходит ближе. Арс ужом извивается на простынях, потираясь о них текущим задом, заглядывает молебно в глаза Антону в ожидании, но ничего не говорит, не требует, не торопит — отдаёт альфе всю инициативу. Шаст продолжает нетерпеливо снимать с себя одежду, путаясь в ней, слышит смешки Арсения и думает лишь о том, как сейчас искусает его в назидание, чтобы неповадно было, но тут же одёргивает себя — Арсений не его омега, чтобы его метить. Антон, очнись. — Чего ты там копаешься... — пыхтит Арсений, руками уже забравшись себе в трусы, и как же хочется зубами стянуть с него все эти тряпки и вылизать полностью, балдея от манящего запаха. Антону отчего-то зудит спросить, как ощущается его собственная ириска, но прикусывает язык, ладонью на пробу оглаживая ногу Арсения, от коленки по внутренней стороне бедра к самому паху, подушечками пальцев ощущая влажность, но не спеша приступать к главному — потрахаться они всегда успеют. — Анто-о-он, хва-хватит... — выстанывает Арс, жмурясь и трогательно сведя брови. Антон же упрямо продолжает размеренные ласки, пока другой рукой пытается стащить с себя джинсы — та затекает в процессе, и Шаст ругается себе под нос. — Ну что же ты... — выдыхает Арсений, садится на постели и помогает, прикосновениями нежных рук холодя разгорячённую гоном кожу. Антон тяжело дышит, покорно по одной поднимая ноги, чтобы омега дёрнул с них штанины. — Так лучше, — Арсений сладко улыбается, напоследок приникнув к бедру Антона и коротко куснув его клычками, вырвав судорожный вздох, — теперь иди ко мне. Арс вновь падает на постель, ёрзает, чтобы улечься поудобнее, и тянет к Шасту руки, ожидая его в свои объятия — Антон же не может и не хочет его ослушаться, ведомый скорее даже не жаром желания, а своим невыразимым трепетом перед лицом этого омеги. Он устраивается на кровати между ног Арсения, пальцами скользит вдоль его талии, задирая маечку ещё выше. — Держись за меня, — его шёпот в накалённом пространстве между ними пробегает, словно искра, и Арсений без единого слова цепляется за шею Антона, позволяя себя усадить. В объятиях Шаста он кажется совсем крошечным, ласковым котёнком, мурлычущим что-то бессвязное — ну что за чудо. Антон гладит его плечи и спину, окутывает собственным запахом, давая привыкнуть к нему, чтобы омежий организм окончательно поплыл и спокойно принял его. Арсений льнёт к нему, потирается пахом о стояк Антона, жадно хватая воздух ртом, будто задыхается. — Я больше... не могу... терпеть... Антон... — зовёт, вкладывая в голос особую интонацию, срабатывающую на инстинктивном уровне, и Шаст прикипает губами к его плечу, прокусывает молочную кожу, прежде чем стягивает с него майку, обнажая худое красивое тело в россыпи родинок. Арсений вскрикивает от боли, но, стоит шёлковой тряпке перестать липнуть к коже, прижимается губами к Антоновым, вновь обнимая за крепкие плечи. Шаст же, больше не теряя времени, скользит руками вдоль позвоночника ниже, к кружевной кромке трусов, и тянет за завязки по бокам, чтобы без лишних проблем избавить омегу от белья. Арсений всхлипывает, вжимаясь в Антона, когда его истекающего смазкой входа касаются горячие пальцы, медленно толкаясь внутрь; охотно насаживается сам, подмахивает бёдрами, не зная, куда себя деть, и Антону приходится крепкой хваткой удерживать его на месте. Только сейчас он замечает белые носочки Арсения, которые забыл снять, те белеют на фоне пёстрого покрывала. Антон шкодливо щекочет его стопы, обнажив их, и Арс фыркает, недовольно кусаясь и поджимая пальцы на ногах. — Возьми меня уже, — выдыхает Арс, сжимая его плечи, и шаловливой рукой тянется к его паху, чтобы залезть под резинку боксеров и сжать член. Антон едва не свистит, как закипевший чайник, закатив глаза, и даёт Арсению вдоволь насладиться той властью, что он имеет сейчас над альфой. — Такой ты засранец, конечно, — урчит Шаст, вновь укладывает Арсения на спину, коротко поцеловав в нос, и возобновляет ритмичные движения пальцами внутри, но тот не сдаётся в своих попытках вывести Антона из себя. — Потерпи немного. — Не хочу, — упрямится Арсений, короткими ногтями цепляя предплечья Антона, и даже угрожающе обнажает клыки, отчего Шаст смеётся, потным лбом прижавшись к бледному плечу с краснеющим на нём укусом. — Тигрёнок, — вырывается из него смешком, и Арс вдруг обиженно пихает его в бок, укладывая на лопатки, стягивает осточертевшие боксеры и нагло седлает бёдра. Антон на мгновение забывает, как дышать, при виде такого великолепия — виновато оглаживает талию Арсения и укладывает ладони на его задницу, чтобы развести половинки в стороны. Омега шипит, выгнувшись, чуть приподнимается и направляет в себя член, медленно насаживаясь с протяжным стоном-всхлипом. — Собираешься сделать всё сам? — усмехается Антон, заметив, как Арс принимается мягко надрачивать себе в такт толчкам. — Тебя же хрен дождёшься, — недовольно рыкает Арсений, старательно пыхтя и не давая Антону и шанса перенять инициативу, но тот не собирается уступать — вновь переворачивает их и, прижав Арса своим весом к кровати, ускоряется, выбивая из него слёзы и несдержанные вскрики; уже думает, что погорячился, и умеряет пыл, но тут Арсений сжимается на члене и решительно смотрит прямо в глаза. — Не смей!.. Не смей, хочу... хочу... быстрее... — Ты уверен? — уточняет Антон на всякий случай, но Арс лишь кивает, закусив губу, и поощрительно стонет, стоит им продолжить. Шасту остаётся только молча поражаться; со своими бывшими он намучился — там не трогай, тут не кусай, не пихай свой елдак так быстро — и весь кайф от хорошего секса перегорал, оставляя после себя лишь неприятное послевкусие и горечь. С Арсением же всё будто совсем иначе: он не ноет и не возмущается, принимая Антона так, будто они не первый год проводят гон вместе. Хотя, вполне вероятно, Шаст просто обманывается — в конце концов, омега заинтересован в том, чтобы забеременеть в эту течку, так что понятно, чего он так пыхтит. Антон даже успевает немного скиснуть и глядит смурно на разомлевшего под ним Арсения, будто пытаясь высмотреть подтверждение своих мыслей. — Что случилось? — Арсений мгновенно считывает перемену настроения и свободной рукой поглаживает щёку Антона, но тот лишь качает головой, отмахиваясь. Они здесь не за тем, чтобы выяснять отношения или разбираться с загонами Антона. — Поцелуй меня, — просит спокойно, и Шаст целует, отчаянно втрахивая его в кровать, уже близкий к оргазму. Оторвавшись от его губ, Арс заботливо приглаживает прилипшую к влажному лбу чёлку Антона, жмурится, часто-часто дыша, и кончает первым с протяжным стоном, растекаясь по простыни растаявшей мороженкой — Антон любит эту молочно-сахарную жижу куда больше, потому что кусают мороженое лишь конченные мазохисты. Вот и сейчас он вылизывает эту чернично-лавандовую сладость, не в силах насытиться, пока пытается его догнать. Изливается он с очередным глубоким толчком и впечатывается в омегу, сцепляясь, а после устало укладывается рядом и пригревает Арсения на своей груди. Тот трогательно сопит, комфортно устроившись на своей личной печке, и пальцем лениво водит по Антоновым рёбрам. — Щекотно, — шепчет Антон ему в волосы, но не просит остановиться, обмирая от нежности. — С тобой так хорошо. Признание робкой пташкой срывается с губ, и Шаст прикусывает язык, но Арсений лишь трётся щекой о его грудь и коротко целует местечко у самой яремной впадинки. Антон обнимает его крепче, незаметно для себя проваливаясь в сон.

***

Просыпается Антон через пару часов и едва продирает глаза, чтобы обнаружить Арсения всё ещё спящим у себя в объятиях; покидает его тело, стараясь особо не ёрзать, лишь бы не разбудить, и зарывается носом в тёмную макушку. Арс хмурится во сне, но не просыпается, и Шаст продолжает наблюдать за ним, осторожно лаская уже не такую раскалённую кожу — вскоре температура вновь поднимется, распаляя желание, но пока пусть отдыхает, они никуда не торопятся. Сонные разморённые мысли уплывают в неведомые дали, пока Антон обводит взглядом комнату, залитую закатным солнцем; ему вспоминается тёплый, как летний вечер, сон, пусть и только урывками: веранда незнакомого загородного дома, детский смех, крохотные ладошки на его щеках, вихрь русых кудряшек — и синие-синие глаза, тёмная морская пучина, которая утянет на дно того смельчака, что рискнёт познать его тайны. В горле встаёт ком. Через приоткрытое окно проникает первая прохладца, и Арсений ёжится, жмётся к Антону сквозь сон, и тот охотно укрывает его объятиями, но уже поздно — на Шаста из-под ресниц глядят всё те же омуты из его сна. Арс зевает широко и до очаровательного некультурно, садится на постели и не сводит с Антона томного взгляда; тянется к нему тонкой рукой, осторожно касается распухших от поцелуев губ и склоняется, чтобы поцеловать. Антон затаивает дыхание, принимая робкую, пугливую ласку, будто это не они занимались жарким сексом каких-то пару часов назад. — Хочу есть, — мурлычет Арсений, совершенно расслабленный и не смущающийся наготы. — Пойдём поедим? — Пойдём, — кивает Антон, — но сначала... Он тянет Арсения к себе, вновь целует, уже куда напористее, пальцами массируя его шею. Омега охотно отвечает, но цыкает, когда Шаст случайно задевает свой укус — тот покраснел и опух, и Антон виновато сводит брови на переносице. — Прости, я не удержался. — Не извиняйся, — улыбается Арсений, щёлкнув его по носу, — когда я забеременею, тебе всё равно придётся постоянно меня метить. Антон мимолётно думает, как красиво его метка будет смотреться на холке Арсения, у седьмого шейного позвонка, и облизывается. Ему нельзя забываться, но можно же помечтать? — Давай ещё полежим, — шелестит он тихо, залюбовавшись тем, как алые и тёмно-оранжевые лучи подсвечивают тёмную растрёпанную макушку — сейчас Арсений кажется чем-то эфемерным, ангельским, готовым раствориться в воздухе. Арс качает головой, усмехнувшись, и ныряет в объятия Антона; чмокает его в подбородок, щекочет кожу ресницами и обвивает его ногами. Шаст касается почти прозрачной кожи, будто плавящейся под его пальцами, и вновь ловит Арсеньевы губы, не в силах от них оторваться. Им нужно немного подкрепиться, возможно, принять душ, но так лениво, просто ужас. Арсений перелезает к нему на колени, не прекращая целовать, зарывается пальцами в русые свалявшиеся кудри, и Антон ластится к его руке, чуть не урча. Сердце сладко замирает в груди, пока Шаст ловит подушечками пальцев мурашки по спине Арсения. А в мыслях лишь одно: я не хочу тебя отпускать.