Ты улыбнёшься и скажешь мне «да»

— Ничего же не произошло, правда? Я просто преувеличиваю, как всегда, — бормочет Антон себе под нос, пока делает кофе впервые за долгое время; он почти не спал эту ночь, не в силах избавиться от назойливых мыслей. — Сам себе навыдумывал что-то... Только попытки отрицать случившееся мало помогают бороться с тревогой — возмущённый крик Арсения всё ещё звенит в ушах, Антон морщится, сжав переносицу, и пытается дышать. Только не плакать, только не плакать, он же альфа, не размазня, подумаешь, отшил какой-то омега… Успокаивать себя подобным получается не очень успешно, но Шаст старается. Будто, если он сможет убедить себя в незначительности своих страданий, они автоматически перестанут камнем на шее тянуть его вниз. По рассеянности Шаст мажет кипятком из чайника мимо кружки, попадает на собственные босые ноги и шипит от боли, но всё же заливает несколько ложек молотого кофе, прежде чем смотрит на покрасневшую кожу — ничего серьёзного, но лучше проснуться поскорее, не хватало ещё убиться, уснув в душе, например. Добавляя в варево сливки и пару кубиков сахара, Антон продолжает закапываться в тревогу, донимая себя бесконечным потоком вопросов, которые, очевидно, остаются без ответа: что он сделал не так? не вовремя вспылил? слишком поспешил? действительно зря влез в чужую жизнь, когда не просили? Самое угнетающее — отчаянная вера Антона в то, что он вправду обрёл то счастье, которое давно искал; тем более, что и Арсений с Афиной, казалось, видели в нём кого-то близкого. Не могло же это всё быть ложью, лишь его фантазией? Насколько слепым и самонадеянным нужно быть, чтобы увидеть любовь там, где её и в помине не было? Шаст запрокидывает голову и промаргивается, лишь бы не дать эмоциям взять верх — нужно заканчивать с этим самоанализом, который ни к чему не приведёт. Свою вину он и без того осознаёт, не обязательно для этого продолжать себя травить. Кофе всё такой же мерзкий, но Антон едва ли чувствует его вкус — он настолько привык просыпаться воскресным утром с Арсением под боком, а потом готовить с Финой завтрак, что сейчас, находясь на своей кухне в одиночестве ранним тёмным утром, ловит дикую дереализацию. Мир кажется ненастоящим, будто затяжной кошмар, от которого он скоро очнётся в объятиях омеги, зароется в его макушку и продолжит спать. Но зарывается он сейчас лишь в собственные ладони, уронив в них лицо. Очнись, Антон. Небо за окном постепенно сереет, и он щурит свои уставшие глаза, выглядывая на улицу. Можно выйти прогуляться, говорят, свежий воздух способствует бодрости; всё равно пока не так много людей. Вместо этого Антон, допив остатки кофе и оставив кружку на столе, тащится к дивану в гостиной, на который падает, совсем забыв, что хотел позавтракать — но и хрен с ним. По телевизору ничего, он останавливается на «Пятнице», где по утрам крутят повторы «Зачарованных» — всё лучше, чем бесконечные мультики на других каналах, которые он обычно включал для Фины. Слезящиеся глаза закрываются сами собой, и даже кофе особо не помогает ему в этом — Антон засыпает на середине серии, свернувшись буквой «зю» и поджав ноги к груди, потому что по тупости забыл про плед. На этот раз ему снится что-то более приятное, чем окружающая его враждебная реальность — тёплые мягкие руки на его спине, горячее дыхание на шее и сладкий запах черники, привычно уже щекочущий обоняние. Антон лишь блаженно улыбается во сне, крепче обнимая диванную подушку.

***

Дима, Антон уверен, уже сто раз пожалел, что решил приехать к нему пропустить по бутылочке пива под катку в фифу — для них в порядке вещей собираться так пару раз в месяц без детей, но сейчас Шаст не в том состоянии, чтобы спокойно выдержать посиделки. После нескольких дней потерянного убитого состояния к нему ожидаемо приходит злость на весь мир и Арсения в частности — потому что, ну правда, какого хрена? — Шаст, не пыхти ты так, — безапелляционно говорит Дима, пока они на кухне собирают закусь в одну большую тарелку, наваливая всё кучей — от солёных орешков до кальмаров в кляре. — Понимаю, неприятно, когда омега отшивает, но... — Ой, да завали, Дим, — рыкает Антон недовольно, захлопнув холодильник, и ставит перед другом пиво. — Ты не понимаешь, блядь! То он целоваться лезет и на груди засыпает, то иди на хуй, ты мне никто, это всё гормоны — ебать, он же не омежка малолетний, чтобы так оправдываться! Поз хмуро глядит на него снизу вверх, качает головой неодобрительно и вздыхает — Антон от этого только сильнее бесится; другу-то вообще грех жаловаться, у него Катя золотце, мягкая и ласковая, беззаветно в него влюблённая с юности. Это Шасту не везёт на омег, но больше по качеству, нежели по количеству — вокруг него их со школы вилось всегда достаточно, только вот ни одна так и не стала той самой. Может, с ним действительно что-то не так? Даже если и да, ебанутых тараканов в голове Арсения это не отменяет. — Бля, братан, ну чё ты орёшь как потерпевший? — Дима высыпает в миску остатки чипсов и выкидывает целую горку скопившихся обёрток в мусор. — Лучше от этого никому не станет, тебе в том числе, поэтому успокаивайся давай. — Да я спокоен, ёпт, — фыркает Антон, следуя за другом в гостиную, где их уже ждёт включённый плейстейшн. Может, хоть во время игры получится отвлечься. — Просто серьёзно, Дим, я не понимаю, какого хрена вообще произошло с ним. Я думал, что нравлюсь ему — нам всегда было так хорошо вместе, поэтому и предложил отношения. — А ты уверен, что он тоже хотел отношений? — Дима звучит как заправский мозгоправ, и Антон бросает на него недоумевающий взгляд, прежде чем заторможенно кивает. — Хорошо, это тебе так показалось или он сам говорил? — Не говорил, — неохотно признаёт Антон, листая меню игры и настраивая пока параметры, — но бля, Дим, между нами изначально были далеко не деловые отношения. Смысл ему был так себя вести, если он знать меня не хотел? — Не знаю, Антош, омег вообще иногда хуй поймёшь, но и давить на Арсения не стоило, как думаешь? — спрашивает всё так же спокойно и вкрадчиво, прекрасно зная, что с Антоном на взводе иначе нельзя. — Да я же и не хотел, — Шаст пожимает плечами и выуживает из миски чипсину, чтобы полностью закинуть в рот. — Арс снова завёл свою шарманку, и я вспылил, потому что заебало. Я о них с Финой заботился, приезжал по первому зову. Медаль не прошу, что готов был взять разведёнку с прицепом, но человеческого отношения хотелось бы. — Ну поговорили бы потом, в конце концов, у тебя оставалось несколько месяцев до рождения мелкой, успел бы мосты навести, — парирует Дима, подтянув к себе одну из бутылок. — Расстраивать беременного омегу всё равно не дело, нужно было сдержаться, не выкатывать на него всё и сразу. Ему и без того нелегко, я уверен. — Нелегко, — вздыхает Антон, чуть подуспокоившись, и откидывается на спинку дивана, запрокинув тяжёлую от роя мыслей кудрявую голову. Спутанная чёлка лезет в глаза, и Шаст раздражённо приглаживает её. — Но я ведь старался, Дим. — Знаю, — кивает Поз, похлопав друга по плечу, — но иногда просто не получается, без каких-то особенных причин. Не загоняй себя так, окей? — Окей, — выдыхает Антон, сделав глоток пива, и тянется к джойстику, чтобы начать наконец игру. — Спасибо, Дим. Тот же лишь улыбается украдкой, тихонько пихнув Антона в плечо. — Обращайся, братан. И на душе сразу становится немного легче — по крайней мере, Шаст в своей яме не один.

***

Антон, признаться честно, долгое время считал своё просиживание штанов в офисе занятием совершенно бесполезным, нужным лишь, чтобы обеспечить себе хоть какое-то завтра — к творчеству его всегда тянуло больше. И только теперь, когда, кроме работы, в его жизни ничего толком не осталось, он понимает, как ошибался — рутина хоть немного, но спасает и откладывает съезд его кукухи. Он чаще задерживается после окончания рабочего дня, перевыполняет нормы и планы, чтобы занять голову хоть чем-то и не ехать домой, где его поглощает круговорот мыслей и желаний, одно хуже другого. Обида и злость схлынули, уступив место сожалению. Антон хочет позвонить Арсению, приехать, снова попытаться поговорить, потому что рубить с плеча это удел драматичных подростковых фильмов, а не здоровых взрослых отношений. Они оба погорячились, и Шаст куда в большей степени — из них двоих именно на него не действуют злые капризные гормоны. Правда, эта мысль каждый раз разбивается об ожидаемый вопрос — зачем? Зачем навязываться, зачем лезть в чужую жизнь, зачем заставлять кого-то проживать ту ситуацию снова и снова — прости, отпусти и иди дальше, Антон. Если бы Антон мог. — Антох, закурить есть? — сбоку неожиданно раздаётся мягкий, до милого картавый голос Бебуришвили, и Антон вздрагивает, уже и забыв, что вышел перекурить — сигарета истлела практически до фильтра, пока он многозначительно смотрел вдаль. Надо бы бросить до рождения дочки, но пока не получается — отказываться ещё и от этого Шаст не готов. — Да, конечно, — запоздало откликается он и вытягивает зажигалку из кармана джинсов, безуспешно чиркает ею несколько раз и протягивает огонёчек Андрею, который только и бросает, что отрывистое «спасибо». — Ты в последнее время сам не свой, — говорит Бебур с ноткой беспокойства пару затяжек спустя и смотрит на Антона долгим взглядом, из-под которого хочется сбежать, но Шаст остаётся выкурить ещё одну — всё равно их никто не подгоняет. Что-то отвечать на это ему не хочется; они не настолько близкие друзья, чтобы быть посвящёнными во все аспекты их жизней вне работы. — Ты не подумай, я, типа, в душу не лезу, просто все это заметили. — Что именно? — уточняет Антон без энтузиазма, лишь бы потянуть время. В горле собирается ком, но он только прокашливается и затягивается вновь; предполагает, конечно, что услышит в ответ. — То, что ты снова торчишь здесь сутками, — только и пожимает плечами Андрей. — Что случилось, Тох? Антон раздумывает несколько мгновений, не стоит ли слиться с откровенного разговора, пока не поздно. Обсуждать личную драму с коллегой кажется перебором, но это всё же Бебур, а не левый чел из соседнего отдела вроде того же Пташенчука, который тоже приставучий омега и бесит неимоверно, в отличие от Андрея. — Ничего особенного, — Шаст тихо вздыхает и тушит остатки сигареты в переполненной пепельнице. — Омега отшил, вот и всё. — Ну как знаешь, — фыркает Андрей, поправив очки, и тоже тушит сигарету, но не встаёт и не уходит, хотя казалось бы, какой ему смысл торчать тут с Антоном, — а если серьёзно? — А если серьёзно... — Шаст в очередной раз задумывается, почему вообще решил, что небезразличен Арсению, если изначально между ними пробегали разве что мелкие искры и намёки — этого ведь недостаточно, чтобы уверенно говорить о большом чувстве. Или всё же было нечто большее — во взглядах, улыбках, касаниях; нечто невесомое и едва уловимое, столь же призрачное, как отсветы солнца на бледной коже спящего Арсения ранним утром. — Я влюбился, как дурак. Андрей кладёт руку ему на плечо в выражении сочувствия — сам он проходит через болезненный развод, который ещё не понятно, чем обернётся. Благо делить им с Ваней, его альфой, особо нечего, кроме взаимных претензий. — Уже лучше, — усмехается он тепло, крепче сжав хватку — руки у него неожиданно тёплые, и через тонкую ткань рубашки Антон чувствует пробежавшие по коже импульсы. — Надеюсь, у вас с этим омегой всё наладится. Шасту хочется горько хмыкнуть, что Бебур и половины всего не знает. Осознание приходит гораздо позже, когда он в ночи едет домой: Андрею ведь на самом деле и не надо ничего знать, чтобы желать другу счастья в любом случае. Даже если этой надежде оправдаться не суждено.

***

Антон заблаговременно освобождает вечер пятницы, отменив традиционную попойку с Ирой, потому что понимает, во что это выльется — в пьяные сопли, душевные терзания, метания и всё остальное, что Шаст тщательно скрывает, не желая особо никого напрягать. Только у Шпроты, как всегда, свои планы на него, и её, как летящую с моста фуру, ничто не может остановить — под самую ночь пятницы в дверь Антона начинают настойчиво ломиться, и он уже успевает понадеяться, что это грабители-убийцы, но увы, это всего лишь разъярённая Кузнецова. — Какого хуя, Шастун? — рычит она, врываясь в его квартиру, стоит Шасту провернуть ключ и чуть отойти, чтобы его не сожрали в первую же секунду. — И тебе привет, Шпрот, — зевает Антон, устало глядя на подругу, но ту ничуть не трогает его вид. — Знаешь что, ирисковый ты мой? — шипит она, сбрасывая шубу и пихая её в руки Антону, после чего пыхтя расстёгивает сапожки на каблуках и грозит одним из них другу. — Я всё могу понять, когда ты шлёшь меня из-за работы или этого твоего Арсения, хотя бы позвонив при этом и пообещав оплатить наш следующий поход в ресторан, но отправлять мне голосовое за час до встречи и говорить «прости, Ир, я не в настроении»? — Ты ехала на такси полчаса, только чтобы отчитать меня? — с сомнением спрашивает Антон, выгнув бровь, но чему он удивляется — в этом вся Ира. Упоминание Арсения, правда, неприятно режет по сердцу, но виду он не подаёт. — Зла на тебя не хватает! — рыкает она и, поставив сапог на пол, проходит мимо друга дальше на кухню, прекрасно зная, где у Антона хранится алкоголь. Тот следует за ней, смирившись с тем, что в покое его сегодня не оставят — учитывая, что Кузня явно намерена заночевать здесь. — Ну, рассказывай, какого хрена ты сегодня выделываешься? Если это всё из-за какого-то омеги, я тебя стукну. — Ир, — отрезает Антон коротко, но чётко и вполне доступно, отчего подруга фыркает, доставая фужеры и откупоривая бутылку вина. Только сейчас Шаст замечает, что одета она неожиданно странно — в пижаму вместо излюбленных дизайнерских вещей, видимо, действительно торопилась, вопрос лишь зачем. — Давай выпьем за нашу крепкую дружбу и пойдём включим какую-нибудь игрушку у тебя на приставке, отвлечёшься, — говорит Ира уже куда более лёгким тоном, протянув Антону полный бокал, но сдувается и хмурится, заметив его постное выражение лица. — Возражения не принимаются, — всё же добавляет она упрямо, и Шаст сдаётся, забирая фужер. Вино он, конечно, не то чтобы сильно любит, держит его больше ради Иры, но выпить с ней обычно всегда рад. Был, по крайней мере. — Вот так, хороший мальчик, а теперь пошли развлекаться. Антон качает головой, чуть усмехнувшись, но уходит в гостиную включать плойку, потихоньку поцеживая пряное полусладкое, купленное в отпуске ещё пару лет назад — удивительно, как оно ещё сохранилось, учитывая загребущие ручки подруги. Ира присоединяется к нему через пару минут с бокалом и бутылкой под мышкой, сосредоточенно пяля при этом в телефон. — Заказала нам доставку, у тебя в холодильнике шаром покати, — ворчит она, опускаясь рядом, и Антон кидает на неё недоумевающий взгляд. — Я только вчера готовил, не пизди. — Кузня в отместку больно щипает его за локоть, заставляя вскрикнуть. — Мы с тобой почти двадцать лет знакомы, но запомнить, что я вегетарианка, ты до сих пор не можешь, еблан, — она закатывает глаза, и Антон мысленно бьёт себя ладонью по лбу — точно. Он постоянно забывает, потому что Ира никогда не акцентирует на этом внимание. — Может, всё-таки поделишься, почему не приехал запивать хандру ко мне? — её тон участливый, почти заботливый, но Антон угрюмо молчит, выбирая в Стиме стрелялку по зомби, в которую они с Ирой обычно гоняют по очереди за неимением мультиплеера. — Ириска, не молчи, иначе начну кусаться. Шаст тихо фыркает, но обращает внимание на подругу и только пожимает плечами — ему в последнее время тяжеловато выражать эмоции. — Не хочу грузить кого-то соплями, — отвечает он самое близкое к правде, и Ира поджимает губы так, будто с трудом сдерживается от пары ласковых. — Это хуйня, Ир, правда. Разгребу сам как-нибудь. — Нет, Шастун, я приехала к тебе в неглиже под ночь, угрохав восемьсот рублей на такси, не для того, чтобы ты тут мялся и отмалчивался, — высказывает она, встав перед Антоном и сложив руки на груди; тот запрокидывает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. — Либо ты мне рассказываешь всё, либо сядешь на бутылку, ясно? — Ясно, ясно, — вымученно смеётся Шаст и залпом выпивает немаленькое содержимое своего бокала — в желудке сразу становится теплее. — Я просто не знаю, что делать. С одной стороны, я понимаю, что стоило бы приехать к Арсению, попробовать что-то исправить, но есть ли смысл теперь? Он, конечно, может, только этого и ждёт... — Так, стой-стой, не так быстро, — Ира мягко привлекает его в объятия, прижав лохматую голову к своему животу, и Антон в растерянности в первую секунду не понимает, как реагировать, замерев. — Послушай меня, — вкрадчиво продолжает Кузнецова, поглаживая его по волосам, — сначала хотя бы позвони ему, не нужно устраивать сюрпризы и большие жесты, вряд ли он сейчас это оценит. Не загоняйся так, ладно? Ты не сделал ничего плохого, не надо бегать за ним и корить себя во всём. Если этот Арсений тебя отшил, значит, туда ему и дорога, раз он не увидел, какой ты потрясающий. Вслушиваясь в её слова, Антон чувствует, как на глаза набегают слёзы, которые он стоически сдерживает вплоть до последней секунды, но в итоге только крепче прижимает подругу к себе и тихо всхлипывает — так важно, оказывается, иметь хоть кого-то, кто всегда на твоей стороне и не видит проблему лишь в тебе одном. — Вот так, вот так, Ириска, я с тобой, — шепчет Ира, продолжая держать его в своих руках. — И если я ещё раз узнаю, что ты закрылся в себе и сидишь страдаешь один, пизды получишь, — добавляет она уже не так нежно, но Антон всё равно улыбается. — Хорошо, Ир, больше так не буду. — Ну вот и славно, — она забавно морщит нос, когда склоняется коротко чмокнуть его в макушку, и вновь устраивается рядом, уже гораздо ближе. Шаст же, не спеша запускать игру, опускает голову ей на плечо и вздыхает. — Полегчало? — Немного, — вполне искренне откликается Антон, прикрывая слипающиеся глаза, и сам не замечает, как проваливается в сон, чувствуя поцелуй у себя в волосах и блаженно улыбаясь, позволив себе расслабиться на краткий миг.

***

— Наконец-то дома, — вздыхает Антон, еле доползший до квартиры после долгого дня сначала в офисе, а после и на открытом микрофоне, где его приняли заметно прохладнее, чем в прошлые разы — каждое его новое выступление, кажется, скатывается всё ниже, и лелеемые Антоном мало-мальские надежды пробиться хоть куда-то терпят всё больший крах. Видимо, он просто не из того теста сделан, и лучше продолжить спокойно отсиживать зад в своём стареньком кресле, чем пытаться прыгнуть выше головы — при Антоновом росте это выражение становится даже более ироничным, чем ему бы того хотелось. Он бросает ключи на тумбочку, медленно раздеваясь; спешить ему всё равно некуда, да и рутинных действий у Антона не так много. Пока идёт ставить чайник на кухню, проверяет уведомления на почти сдохшем смартфоне — отвлечённые сообщения от Ирки, вопросы по поводу выходных от Димы, на которые Шаст отвечает утвердительно на автомате, всё равно, кроме как к Позовым, деться ему больше некуда. Мутный взгляд неожиданно цепляется за фотографию Арсения в списке, и сердце вспархивает куда-то в горло, но это всего лишь просьба отправить лекарства по перечню с курьером, потому что самому омеге будет не до того — Антон лишь разочарованно выдыхает и отвечает вымученным «окей». Никаких вопросов о самочувствии за этим не следует, хотя хочется их задать, позвонить, спросить, как себя чувствует его девочка — явно не «их», но Шаст сдерживается. Слишком устал, чтобы нарываться на разборки. Всё чаще его посещает мысль, что, возможно, он изначально зря всё это затеял — эту идиотскую авантюру с ребёнком в обход агентства, близкое знакомство с омегой вопреки здравому смыслу, а до кучи и попытки стать для этого омеги кем-то большим, чем один из клиентов. Антон, конечно, привык часто ошибаться, но подобных проёбов в его жизни ещё не было. Переодевшись и разогрев себе остатки безвкусных тушёных овощей, он падает в кресло, без энтузиазма следя за развитием событий в очередном американском сериале на миллион сезонов, которым проще всего забить пару часов досуга перед сном. Только аппетита особо нет, и тарелка вновь оказывается в холодильнике — чем Антон питается, он и сам не может точно сказать; то перехватит кофе в офисе, то кто-то из друзей накормит, не принимая возражений, но в стенах собственной квартиры даже силком в себя что-то пихнуть едва ли получается. Шаст трёт глаза, зевает, пока заваривает чай — хоть создаст иллюзию сытости. Вспоминается предложение Иры позвонить Арсению, но мимолётная мысль теряется и гибнет под кипой сопутствующих тревог — вдруг Антон сделает только хуже, как знать? Хотя куда уж хуже. Арсу, вероятно, действительно хорошо одному — никто не наседает, не бегает хвостиком, в глаза преданно не заглядывает. Антон с горечью думает, до какой же степени отчаяния ему нужно было дойти, чтобы превратиться в это — в тень самого себя, вечно хмурого и усталого, с потускневшим взглядом. Даже Савина в последнее время постоянно спрашивает, не заболел ли он, и ему приходится цеплять на лицо широкую до скрипа фальши улыбку, только бы убедить в обратном. Ещё бы самого себя убедить, но больше не выходит заниматься самообманом — Шаст тоскует, болит душой, чего с ним не было с самого развода родителей. Он, как и тогда, не знает, куда себя деть, много курит и забивает пустоту всякой бессмыслицей. Антон только надеется, что Арсению после этого решения действительно стало легче — ему гораздо спокойнее думать, что страдает он один. Выдержать мысль, что омега так же не спит ночами из-за него, выше его сил.

***

— Антох, жерти будеш? — громко спрашивает Эд из кухни, заканчивая с приготовлением обеда, пока Антон приглядывает за его сыном — хотя скорее просто держит мальца на руках, покачивая; тот спокойный как удав, немного сонный и вполне увлечён музыкальной книжкой, которую Шаст держит перед ним. Коровка делает «му-му», козочка делает «ме-ме», а Антон, по ощущениям, делает «ёбтвоюнахуй». — Выключи ты вже эту... — шипит он, показавшись в дверном проёме, и видно, что с трудом проглотил поток раздражённых матюков. Платоша же при виде папы расплывается в довольной улыбке и тянет к нему ручки, вынуждая Эда подойти ближе. Антон передаёт ребёнка из рук в руки и поднимается, чтобы похрустеть затёкшей поясницей. На самом деле, он благодарен Эду, что тот всё ещё тепло принимает друга почти в любое время, несмотря на Антоново перманентно теперь унылое состояние — ему, конечно, мало-помалу становится легче, но процесс это совсем не быстрый. — И что у нас на обед? — интересуется Антон, потирая руки, усаживается за стол и ловит укоризненный взгляд друга, который только закончил устраивать Платона на его стульчике — малёк этим не особо доволен, привыкший кушать, сидя на чьих-нибудь коленях, но чем старше он становится, тем тяжелее. — Скорее что у Платона на обед, — парирует Эд и сам садится рядом с Антоном, напоследок чмокнув сына в макушку. Шаст только сейчас замечает тушёное мясо с овощами, уже разложенное по тарелкам, и вздыхает, понимая, что снова ему давиться размякшими брокколи и помидорами с морковкой — лучше бы пельмени себе пожарил быстренько, Эд вряд ли бы отказался. — Ну, рассказывай, дядь, как справляешься. Разговор об этом заходит неожиданно, и Антон тупо хлопает глазами, пока дожёвывает кусок мяса, потрясающе мягкий и хорошо вываренный — Эдику в плане готовки равных нет. Только этот кусок встаёт в горле, потому что Шаст не очень-то готов обсуждать свой тусклый пузырь, в котором он живёт практически месяц. — Нормально, в общем-то, — Шаст пожимает плечами, не поднимая взгляда, но прекрасно зная, что Эд смотрит на него своими светлыми глазами — пытливо и проницательно. Платоша что-то весело агукает, бьёт ручонками по столику, и это единственное, что разряжает атмосферу. — Почти закончил ремонт в детской, осталось только шторы найти. — Не базікай, я не о том, — хмурится Эд; Антон замечает, потому что глядит на него, услышав незнакомое слово — за время их долгой дружбы Шаст умудрился плюс-минус сносно выучить простой разговорный украинский, благо собственные корни этому тоже поспособствовали, но иногда Выграновский выдаёт что-то новенькое, что понять получается только по контексту и интонации. — Я ж бачу, що тобі погано, Антох. — Это пройдёт, — вздыхает Антон, ковыряясь в тарелке; ему всё ещё тяжело смириться с тем фактом, что омега, казавшийся таким родным, не почувствовал к Антону того же, но насильно мил не будешь, и как бы Шасту ни было больно, рано или поздно станет легче. — Скоро уже родится дочка и не будет времени думать о том, как неприятно меня отшили. — Надеюсь, братан, — Эд усмехается и отвлекается на вбежавшего в кухню лающего Даймонда, который до этого спокойно отсыпался на диване. — Чего тебе, выпердыш? За лаем встревоженного пса Антон не сразу, но различает настойчивую вибрацию своего телефона, брошенного где-то в гостиной. Идти отвечать он не горит желанием — в конце концов, у него выходной, чтобы игнорировать рабочие звонки, а друзья в состоянии подождать часок-другой, что там может быть такого срочного? — Да там Ирка, сто процентов, — говорит Антон на вопросительный взгляд друга, а после подхватывает комочек шерсти на руки, чтобы тот немного успокоился. — Вот же сирена ходячая. — Это он тебя ещё по утрам не будит, півень сраний, — ворчит Эд. — Яне-то нормально, ей всё равно на работу вставать, а я потом уснуть не могу. Шаст смеётся, вновь спустив пса на пол, и только хочет вернуться к остаткам овощей, как вибрация раздаётся снова — приходится подняться и хотя бы выяснить, что от него хотят; если это Ира с очередным порывом излить душу, он за себя не отвечает. Когда он хватает телефон, умудрившийся свалиться с журнального столика, тот уже не вибрирует, но в списках пропущенных Антон не обнаруживает ни Иры, ни кого-либо в принципе, только неизвестный номер — он уже с сомнением хочет забить и вернуться за стол, мало ли кто это мог быть, но тут звонок раздаётся вновь — кто-то определённо решил достать его сегодня из-под земли. — Кто беспокоит? — спрашивает Антон, чуть понизив голос на всякий случай — вероятность, что мошенников это отпугнёт, мала, но всё же присутствует. — Дядь Антон! — раздаётся высокий взволнованный девичий голос, и Шаст мгновенно узнаёт в нём Афину, чему сильно удивляется, но даже спросить ничего не успевает, как она продолжает. — Приедь, пожалуйста, — звучит она жалобно, растерянно; Антон и сам теряется от такого неожиданного звонка. Причём вряд ли Арсений в курсе происходящего, учитывая его осуждение заботы альфы по отношению к ним. — Привет, Фин, — здоровается он неловко, и краем глаза замечает высунувшегося из кухни Эда, который глядит вопросительно, но Антон только мимолётно отмахивается от него. — Что-то случилось? — Папе плохо, — делится она, искренне испуганная, и Антону в некоторой степени передаётся этот страх — и за дочь, и за омегу тоже. — Почему ты перестал к нам приезжать? Мы очень скучаем. Вопрос отдаётся напоминанием о боли и разочаровании где-то в груди, что Антону не хотелось бы обсуждать с ребёнком, но следующие за ним слова вводят в ступор — кого Афина имеет в виду под «мы»? Очевидно, что себя и Арсения, но последний, кажется, ясно дал понять, что плевал он с высокой колокольни на всё, что не касается его семьи. И Антон в эту семью не входит. — Так получилось, Фин, — оправдывается он, как может в данной ситуации; времени на нормальный разговор у них всё равно нет. — Мне точно нужно приехать? — он уже сомневается, действительно ли ему стоит вмешиваться, потому что очередной конфликт ему не сдался совершенно. Только волнение всё равно сворачивается в животе, не отпуская. — Ты не хочешь? — спрашивает малышка болезненно, будто надеялась, что добрый дядя Антон вновь будет рядом, когда это необходимо — и её детское наивное доверие пошатнулось его неуверенностью. — Папа тогда сказал тебе много плохих слов, я знаю, — признаётся Афина с сочувствием, — но он много плакал после твоего ухода. Папа не хотел тебя обижать. Антон слушает её и пытается разобраться в том, что чувствует — облегчение? недоверие? надежду? В конце концов, какой тогда смысл Арсению сжигать мосты между ним с Антоном, если сам он потом об этом, судя по словам Афины, пожалел? Можно списать на гордость и самоуверенность, но и у них есть предел — в случае Арса как минимум, потому что он не конченный мудак. — Хорошо, Фин, я приеду, — говорит он наконец к радости девочки, приняв непростое решение, которого намерен был избегать как можно дольше. По большому счёту, даже если Арсений снова обматерит и выгонит его, хуже уже не станет — терять Антону нечего, а вновь заглянуть в родные синие глаза в надежде увидеть в них хоть толику принятия хочется. Кто знает, может, этого хватит, чтобы склеить его разбитое сердце?