Ты улыбнёшься и скажешь мне «да»

Антон спешит — быстро накидывает куртку в прихожей и, толком ничего Эду не объяснив, уезжает. Афина не сказала конкретно, что случилось, и поэтому Шаст может только гадать, пока старательно объезжает пробки — лишь надеется, что ничего серьёзного, хоть и срок у Арсения уже должен был подойти. Он не знает, что чувствует, держа в голове мысль об омеге и о том, что совсем скоро снова с ним столкнётся впервые после того вечера — осознание того, что они тогда своими криками разбудили Фину, только сильнее бередит душу. Антон ведь хотел, как лучше. У двери Арсения он сначала пытается отдышаться, прежде чем звонит, используя их старый добрый код; Антон весь красный, в куртке нараспашку, чуть подмоченный лёгким снегопадом, отчего влажные кудри липнут ко лбу — не самый лучший видок, конечно. Он едва ли не молится, чтобы открыла ему Афина, и отхватил за свой приезд он не сразу. Этим надеждам сбыться, естественно, не суждено — на пороге его встречает Арсений, бледный, тяжело дышащий, а ещё очень, сука, злой. — Арс, я... — мямлит Антон, не понимая, с чего лучше начать, и омега едва не рычит на него, продолжая держаться за живот. — Что ты здесь забыл? — звучит с очевидной угрозой, но Шаст даже не вздрагивает, пусть и взведённый до крайности. Только сейчас он замечает, какие красные и больные у Арсения глаза, и сам он весь помятый, растерянный. Хочется его такого обнять и успокоить, но, по ощущениям, сделай Антон хоть шаг навстречу — ему сразу откусят лицо. Но Арсений неожиданно теряет равновесие и припадает к стене; Антон не думая подлетает к нему и поддерживает, почти не встречая сопротивления, к своему удивлению. — Афина позвонила... — отчитывается Шаст, хотя вряд ли в этом есть необходимость. — Какая вообще разница? Она сказала, тебе плохо, вот я и приехал. — Пиздец ты рыцарь на белом коне, — хмыкает Арсений, закатив глаза, и отстраняет от себя руки Антона. — У меня всё под контролем, так что можешь скакать обратно, прямиком нахуй. Антон хмурится на подобное заявление, потому что тут далеко не «всё под контролем», и Арсений всё ещё пиздун — дрожит весь, едва на ногах держится, зато выёбываться всегда горазд, этого у него не отнять. Полный решимости, Шаст проходит дальше за ним, за пятки сняв ботинки, потому что уходить не намерен — не в этот раз, пусть Арс изводится на говно хоть остаток дня. — Можешь объяснить по-человечески, что происходит? — требует он, когда они оба оказываются в спальне, и Арсений тяжело опускается на заправленную кровать, болезненно морщась. — Сам не видишь?! — огрызается омега, подняв на Антона горящий взгляд. — Это долбаные схватки, так что прекрати мне глаза мозолить, пока твоя дочь из меня не вылезет. Сам же хотел забрать её из роддома и уйти в закат, так какого хрена? — Такого, — рычит Шаст, не найдясь с более остроумным ответом. — В чём твоя проблема, я не понимаю? Что я такого сделал-то, блядь? Антон понимает, что сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений, но омегу он всё равно в одиночестве не оставит, так что можно и узнать до кучи, почему тот так отчаянно пытается его выгнать. Однако продолжить им не дают, потому что сзади слышатся торопливые лёгкие шаги, и Антон оборачивается, чтобы увидеть Афину — растрёпанную и заплаканную. Малышка подбегает к нему и цепляется за ногу, прижимается крепко, и альфа гладит её ласково по волосам. — Ты приехал, — только и говорит она, дрожа. — Афина, ты, кажется, наказана, — убийственно спокойно выдыхает Арсений, вновь поднимаясь с постели; Антон лишь сейчас замечает, что тот уже полностью одет, явно приготовившийся ехать — тогда вопросов к выебонам не к месту становится больше. — Отстань ты от ребёнка, — бросает Шаст недовольно, на что получает очередной пылающий злобой взгляд — Арс почти пугает его своим видом, потому что раньше подобного за ним не замечалось; казалось, нежнее и мягче никого нет. — Она просто перепугалась за тебя. Арсений хочет что-то ответить на это, но лишь фыркает, отвернувшись, и идёт к зеркалу, чтобы быстро причесаться, более не обращая на них внимания — скорее показательно. Антон на такую откровенную провокацию не ведётся и склоняется к девочке, чтобы чмокнуть её в макушку. — Иди в свою комнату, ладно, Фин? — просит он её, сюсюкая, чтобы не пугать сильнее, но малышка только цепляется за него крепче. — Нам с твоим папой пора ехать. — Ты же приедешь ещё? — спрашивает она жалобно, всё прекрасно понимая, конечно, но будто не желая сдаваться так просто. — Хотя бы один раз! Снова посмотрим первый мультик про Беззубика, купим крылышек целую кучу, пожалуйста, — её большие светлые глаза блестят от слёз, и Антон хотел бы пообещать ей всё что угодно, но не может. — Прости, ежонок, — он присаживается перед ней на пол, чтобы крепко обнять, и она льнёт к нему всем тельцем. — Я буду очень скучать. — И я буду скучать, пап, — шепчет она, и в первое мгновение Шаст не понимает, к кому она обращается. Когда до него наконец доходит, девочка уже убегает, вновь оставив их с Арсением наедине. Антон всё-таки стал папой — даже раньше, чем рассчитывал, и уезжать теперь вдвойне больнее. Он, конечно, заберёт одну свою дочку, но неизбежно оставит позади вторую, которой он нужен не меньше. — Едем? — спрашивает он у Арсения, встав на ноги, и смотрит на него пытливо, так и не получив ответы на свои вопросы. — Я с тобой никуда не поеду, — рыкает омега и скрещивает руки на груди, — вызову такси и сам как-нибудь справлюсь, так что не утруждайся. — Каждое его слово сочится ядом, но Шаст лишь выхватывает взглядом спортивную сумку у шкафа и, покачав головой, поднимает её — с омегой препираться себе дороже, проще поставить его перед фактом. — Ты не охуел? — добавляет Арсений, готовый едва ли не взвыть, судя по красным пятнам, которыми пошло его лицо. — Поехали, — только и отвечает ему Шаст, оглянувшись, чтобы в полной мере насладиться его бешенством, — иначе допрыгаешься и рожать сам будешь, я в этом вообще не шарю. С видимой неохотой, но Арсений всё же следует за ним, набычившись, и Антон внутренне ликует, пусть и держит лицо ровно, чтобы не выбесить омегу ещё сильнее. Тот ненадолго задерживается, чтобы заглянуть к Афине — Шаст не ждёт, сразу отправляясь в прихожую. Вообще он бы успел, наверное, даже покурить внизу, но не может же он уйти, оставив Арса копошиться неуклюжим пингвином в одиночку; как бы тот ни рычал, он Антону по-прежнему дорог в глубине души. Попов присоединяется к нему уже через пару минут и пассивно-агрессивно намекает, чтобы Шаст не стоял столбом. Антон, про себя тяжело вздохнув, опускается перед ним на колени, чтобы завязать ботинки. — Не так туго, — капризничает Арсений и, неожиданно больно схватившись за плечо Антона, жмурится. — Поехали уже, сил нет. — Так теперь ты готов со мной ехать? — откровенно иронизирует альфа, усмехнувшись, за что получает ощутимый подзатыльник. — Ауч! Какого хрена, эй?! — вскрикивает он, дёрнувшись от Арсения, который смотрит на него, как на идиота, и явно из последних сил держится, чтобы не засадить ещё сверху. — Не паясничай, — дуется Арсений почти по-детски, но по-прежнему достаточно агрессивно. — У меня просто выбора нет, всё равно в покое не оставишь. Антон уже готов ответить чем-то обидным, но передумывает — цапаться с беременным омегой ради морального удовлетворения низко с его стороны, и всё равно, что очень хочется. Вместо этого Шаст помогает ему встать и укутывает в необъятный пуховик, случайно прихватив и свой шарф, забытый здесь с месяц назад. Арс заметно смиреет, когда ему в нос буквально пихают пропитанную ирисковым запахом ткань, но эффекта хватает ненадолго. — Мне жарко, — многозначительно сообщает он, пыхтя в шарф, и Антон с готовностью одёргивает на себе куртку, подхватив сумку с пола. Выходит он тоже первым и сразу спускается к машине, чтобы не терять времени — забрасывает вещи на заднее сиденье и тянется к пачке сигарет в кармане, но так и не закуривает, один хер не успеет. Арсений выплывает из подъезда несколько долгих минут спустя, когда Антон уже прогревает машину, и грузно плюхается на пассажирское сиденье, старательно избегая смотреть на альфу. — Мог бы и подождать меня, — брюзжит себе под нос и дуется, раздражённо оттягивая шарф, ставший мерзко-влажным от подтаявшего снега. — Ну прости, — винится Шаст со снисходительной улыбкой, трогаясь с места, — зато можем сразу ехать. Нормально себя чувствуешь? — спрашивает, бросив на омегу короткий взгляд, в надежде не разосраться с ним окончательно — ответственный момент всё-таки. — Нормально, — вздыхает Арсений, расстёгивая куртку, и снова морщится, тихо заскулив от боли. — Схватки каждые минут пятнадцать, скорее бы уже из... — он впервые смотрит на Антона и обрывается на полуслове, видимо, передумав плеваться ядом, но Шаст и без того понимает посыл. — Избавиться от меня? — подъёбывает он, чувствуя, как раздражение возвращается, и крепче сжимает руль. Антон и правда тупой, никакого притворства, а потому не понимает хитросплетения омежьих мыслей; но самое паршивое не в этом — Арсений молчит, не давая Шасту возможности разобраться в ситуации, тем самым окончательно превращая всё происходящее в фарс. — Заметь, не я это сказал, — едко добавляет Арс, будто подзуживаемый обязательно брякнуть что-нибудь в ответ и задеть Антона; вопрос, почему нельзя спокойно что-то обсудить, остаётся открытым. — Может, хватит? — говорит Антон уже напряжённее, благо ехать им осталось недолго. — Что ты от меня хочешь? — Что я от тебя хочу? — эхом переспрашивает Арсений, нахмурившись, и тут же продолжает возмущённо: — Что я от тебя хочу?! Это тебе постоянно что-то от меня нужно! — Антон оторопевает от подобного заявления, но не отвлекается от дороги, потому что погода стремительно портится. — Это что, например? — уточняет он с неким вызовом, хоть и не хотел изначально подбивать омегу на конфликт — по-прежнему не время и не место для дурацких разборок уровня начальной школы. — А ты не догадываешься?! — ёрничает Арсений, чуть придвинувшись к альфе. — Все эти твои бесконечные разговоры о чувствах, которых нет! Сколько раз мне нужно отказать тебе, чтобы до тебя, наконец, дошло?! — он даже краснеет от напряжения, едва не плюётся на эмоциях, но тут его лицо неожиданно искажается от нестерпимых мук. — Ай-ай-ай, су-у-ука... как же больно-то... — под конец его голос, до этого звеневший от злости, звучит почти жалобно, и Антон мягко чмокает Арсения в висок, притормозив на светофоре — последнем на пути к цели. — Потерпи, почти приехали, — утешает он шёпотом, проглотив обидные слова, звучавшие до этого — есть ли смысл думать о них вообще, если уже совсем скоро Антон станет отцом и у него добавится забот помимо неприступного упёртого омеги; нужно морально готовить себя к скорому прощанию. Только Арсений неожиданно цепляется за его локоть и сжимает, скуля сквозь зубы — Антон позволяет ему, с неприятным скрипом шин возобновляя движение, лишь бы довезти омегу до врачей поскорее. На краткий миг он вновь видит того Арсения, мягкого и уязвимого, не пытающегося оттолкнуть — из гордости или тревоги за своё будущее, уже не так важно. Антон уже не хочет на него давить и допытываться, в чём проблема; он хочет поговорить, спросить, что его так беспокоит, раз он готов ругаться и невыносимо себя вести — ничего не бывает просто так. Проблема лишь в том, что вряд ли у них выдастся такая возможность — малютка, решившая родиться на пару недель раньше, не оставила им никакого шанса. Не успевает Шаст опомниться, правда, как омега снова включает суку, отстраняется и тяжело дышит, уже приготовившись — застёгивает куртку и цепляет рукой защёлку ремня безопасности. — Давай скорее, не могу уже! — рычит он, ёрзая на месте от нетерпения; ему явно жарко и неудобно в одежде, и Антон чуть прибавляет газу. От волнения у него потеют и дрожат руки, но в запале ситуации он едва ли это замечает, ведомый адреналином. Только на парковке, первым выбравшись из машины навстречу усилившемуся снегопаду, Антон замечает, что мутный серый день перетёк в вечер — уже темнеет, и снег блестит в свете мощных фонарей. Шаст даёт себе минутку отдышаться и забрать сумку с заднего сиденья, прежде чем идёт помогать Арсению, уже навострившему лыжи. Антон поддерживает его под руки, на ходу блокируя автомобиль, и ведёт к дверям роддома, где в вестибюле горит приветливый тёплый свет. Благо Арсений ещё пока в здравом уме и сам в состоянии объяснить дежурной медсестре, что ему нужно, пока Антон топчется рядом в обнимку с вещами — он превращается в волнушку, когда чувствует себя совершенно беспомощным и бесполезным. Один из медбратьев проводит их дальше, в отдельную палату, о которой Антон до этого торопливо и невпопад попросил, чтобы Арсу было комфортнее — тот только кивает в знак благодарности, но идёт сам, больше не смея липнуть и проявлять тем самым слабость. Шаст такую настырность не понимает, потому что омега имеет право на ласку и поддержку — особенно сейчас. Может, он просто боится, что Антон опять придёт к неправильным выводам? — Подожди в коридоре, пока я не... ну, ты понимаешь, — говорит Арсений, пока ему помогают переодеться — корёжит его уже достаточно сильно, и нужно успеть подготовиться, как им объяснили. — Это с чего бы? — Антон сдвигает брови, защищаясь. — Мы договаривались, что я буду присутствовать. Это моя дочь, в конце концов. Арсений вздыхает мученически, пока мимоходом подписывает согласие на эпидуральную анестезию, и смотрит на альфу неожиданно устало, будто тот специально мотает ему нервы — они оба напряжены. — Почему ты хоть раз не можешь послушать меня и перестать давить? — спрашивает на надрыве, прожигая взглядом, и Антон смотрит не моргая в ответ, окончательно теряясь — да что с ним творится? Он уже тянется взять Арсения за руку, но тот уходит вслед за медбратом в сторону процедурной, оставляя Антона в одиночестве в ярко освещённой палате — тот глядит на окно и вместо черноты вечера видит себя в отражении, большеглазого и испуганного. Только днём он ехал к Эду, чтобы занять выходной хоть чем-то, кроме мыслей об омеге, а сейчас нежданно-негаданно его жизнь принимает новый оборот раньше срока. С досадой Антон вспоминает, что так и не подобрал шторы в детскую. Арсений возвращается быстро, но идёт, уже опираясь на медбрата и дрожа — Антон дёргается помочь, поддержать, и омега смотрит волком, заметив, что тот ещё не ушёл и, видимо, не собирается. Его укладывают на кушетку набок, подключают к аппаратам и оставляют для наблюдения — Арсений поджимает ноги и воет от боли, зажав себе рот. В холодном свете он кажется куда бледнее и хрупче; Антон опускается перед ним на стул и берёт его ледяные ладони в свои. — Я хочу быть рядом, — говорит он тихо, чтобы слышал его лишь омега. — Не только ради дочки, но и ради тебя. — Не надо, — булькает Арсений уже не так уверенно, и его глаза блестят, — не хочу тебя видеть больше. — Но почему? — только и может беспомощно выдохнуть Шаст, продолжая сжимать ладони — будто, если отпустит, разорвёт последнюю связующую их ниточку. — Пиздец, Арс, я тебя люблю, слышишь? Не хочешь быть со мной — похуй, но я не буду спокойно сидеть в коридоре, пока ты мучаешься. Он выпаливает это, не успев до конца обдумать, и заглядывает в распахнутые синие-синие глаза, изумлённые и недоверчивые — Арсений уже открывает рот, чтобы ответить что-то, но вместо этого из него вырывается крик. Антон придвигается ближе и ладонью массирует его поясницу, чтобы хоть немного отвлечь. — Пусть уже сделают ёбаную анестезию, — рыкает Арс себе под нос и вгрызается в уголок подушки, чтобы заглушить новый крик. Его дрожащие от напряжения руки Антон продолжает держать в своей, пусть омега и сжимает их до боли — это мелочи. Так проходит некоторое время в нервном ожидании, в которое Антон отчаянно пытается придумать, куда себя деть — поддерживает омегу, как может, и терпеливо выслушивает его тихие жалобы, поглаживая по рукам. — Тих-тих-тих, — только и шепчет ему Антон, чувствуя, как сердце сжимается при взгляде на Арса, — ты молодец. Группа поддержки из него, мягко говоря, никакая, но Арсений никак не язвит в ответ, принимая от него такую малость, даже улыбается чуть, пока вновь не сжимается весь от боли. Благо к ним наконец приходит медсестра, чтобы проверить состояние, и Антон помогает Арсению сесть и позволяет прижаться к своей груди, пока ему колют обезболивающее в поясницу, и тот шипит и скулит, цепляясь за свитер альфы. Их снова оставляют ждать, и Шаст мягко покачивает омегу в своих объятиях, чтобы успокоить, пока тот не отстраняется первым и заглядывает робко в глаза, будто решается на что-то. Антон не торопит, только подбадривает лёгкой светлой улыбкой. — Прости меня, — шепчет Арсений сокрушённо, отводя взгляд, но Шаст не успевает удивиться, как он продолжает: — Я ужасно себя вёл, но... Нам правда не по пути, Антон, почему ты не можешь просто это принять и успокоиться? — его голос звучит почти жалобно, с мольбой, словно Арсений пытается оправдать сам себя. — Потому что я не вижу причин, почему мы не можем быть вместе, — выдыхает Антон растерянно и тянется мягко чмокнуть омегу в висок. Арсений жмурится и закрывает лицо руками, судорожно вздохнув. — Хорошо, хорошо, я оставлю тебя в покое, но я всё же хочу побывать на рождении своей дочери. — Ладно, — сдаётся Арс и мычит от боли, уронив голову на плечо Антона. Весь процесс тянется мучительно медленно, Шаст чувствует давящую на него усталость, но старательно не подаёт виду — Арсению в любом случае хуже. Ближе к ночи он начинает переживать, что зря оставил Афину одну, вызванивает Серёжу, чтобы тот её забрал — девчушка хоть и вполне самостоятельная, но лучше пусть будет под присмотром. Антон всё время ходит за омегой хвостом, чтобы быть опорой и жилеткой, хоть и руку скоро, по ощущениям, Арсений ему вырвет с корнем. Таким же прицепом Шаст провожает его в родильную палату, ни на секунду не отпуская от себя, вопреки суетящимся рядом врачам. — Антон, Антон... — Арсений теряет его руку, когда его усаживают на специальное кресло, на котором приходится полулежать враскорячку, что со стороны выглядело бы забавно, не будь оно синонимом боли для омег. — Я здесь, я здесь, я тебя держу, — Антон встаёт сбоку, неловко жмётся ближе к изголовью, чтобы никому не мешать — он тут едва ли не буквально слон в посудной лавке. Арсений хватается за него даже сильнее, чем прежде, и Шаст с трудом сдерживается, чтобы на автомате не вырвать руку. Потуги идут тяжело, и омега пыхтит, раскрасневшийся и мокрый от напряжения, старательно не срываясь на крик — потому что, очевидно, толку от него нет, кроме выброса эмоций. Антон всё так же держится рядом, целует побелевшие костяшки и приглаживает влажные волосы, чтобы не мешались. Арсений поглядывает на него иногда, когда может взять себе пару секунд на передышку, и глаза его болезненно блестят в ярком свете, красные от полопавшихся капилляров и усталые. — Ещё немного, родной, — шепчет ему Антон, понимая, что вряд ли Арс до конца осознаёт, что ему говорят — зато нежную интонацию считывает сразу и всхлипывает, держась из последних сил. — Уже почти всё. Арсений хватает ртом воздух и сжимается весь для последнего рывочка, после чего крепкая хватка ослабевает, и он растекается по креслу, едва не теряя сознание — наконец-то можно выдохнуть, самое трудное позади. А следом раздаётся первый детский крик. Антон не успевает опомниться, как ему в руки укладывают дочку, пищащую и недовольно ёрзающую. Он пропадает, отключается от мира на несколько долгих секунд, глядя на неё, пока не слышит краем уха, что у него девочка-омежка, и его прорывает на слёзы. — Моя принцесса, — шепчет, пытаясь сморгнуть пелену с глаз, и понимает — дождался. Дочурка совсем крохотная в его больших ладонях, хоть и казалась всем альфой до последнего. Антон нисколько не разочарован — он просто счастлив держать свою малютку на руках и чувствовать, как сердце наполняется особенной, безусловной любовью. В порыве захлестнувших его эмоций, Шаст не сразу замечает печальный взгляд Арсения на себе — тот всё ещё лежит на кресле, сиротливо поджав руки, глядит из-под бровок домиком, и Антон вновь мимолётно видит в нём того ангела, который когда-то покорил его сердце. — М-можно мне её? — просит тихо и неуверенно, будто заранее готов к отказу — сам же только недавно утверждал, что ни Антона, ни ребёнка видеть после родов не хочет. Альфа теряется, не ожидавший такого от Арсения, но без раздумий перекладывает затихшую дочку к нему на грудь, в кольцо тёплых ласковых рук. — Какая ты... маленькая... Антон улавливает, как тот изменился в лице, жадно всматриваясь в девочку, будто понимая, что видит и чувствует её в последний раз, — и решается на отчаянный шаг. — Я попрошу оставить её с тобой до выписки, — говорит вполголоса, и Арсений жмурится, дрожа от накрывшей его истерики и продолжая удерживать на груди малышку, как самое драгоценное, что только может быть. И это говорит громче любых слов.

***

Антон навещает Арсения с дочкой на следующий день, хорошенько отоспавшись и обзвонив всех, кого мог — поток поздравлений поступает ему до сих пор, превращая телефон в отличный вибратор. Антон с этого только посмеивается, искренне благодаря каждого; ему даже кажется, будто мир стал чуточку лучше с приходом его малышки, фотографии которой ему исправно присылает Арс. Правда, между собой они больше ни о чём не говорят, и Антон не уверен, стоит ли. Ему бы понять, что вообще на Арсения нашло тогда, что он не отказался от девочки сразу, как хотел изначально — может быть так, что он передумал? Стоит Антону зайти в палату, сжимая охапку цветов, и широкая улыбка сама наползает на лицо; Арсений плавно пританцовывает у окна с дочкой на руках, пока та кормится, и пытается её уложить. Шаст понимает, что не вовремя, но он же не собирается шуметь — прошмыгнёт, как мышка, удостоверится, что всё хорошо, и можно ехать домой. — Арс, — тихо зовёт Антон, и омега оборачивается, смущённый от того, каким его застали; мгновением позже он замечает букет и краснеет только сильнее, мягко улыбнувшись, — как вы? Шаст проходит вглубь и устраивает цветы в вазе, прокрадываясь чуть не на цыпочках, и у Арсения смешинки горят в глазах — Антону видеть его таким расслабленным и счастливым только в радость. — Хорошо, — выдыхает Арс довольно и кивает на прикорнувшую у него на груди малышку, — она егоза крикливая, конечно, но такая лапочка, так бы и съел. — А ты? — всё же настаивает Антон, подойдя ближе, и смотрит прямо в синие глаза, ожидая непонятно чего. — Хорошо? Арсений поспешно кивает, сдвинув брови на переносице. — Не спал почти, но это ничего, — отвечает устало, но без нотки раздражения, и вновь опускает нежный влюблённый взгляд на кроху, окончательно уснувшую. Её укладывают на бочок в пластиковый бокс, где она тихонько сопит, и Антон, не удержавшись, коротко целует её в височек, ладно додумался побриться перед выходом. — Нас выпишут через пару дней, — добавляет Арсений некоторое время спустя, уже запахнув халат. — Ты же купил конверт для выписки? — Да, да, всё купил, — Антон отходит от дочери, чтобы не разбудить ненароком этого ангелочка — вся в папу, такая же прелестная, когда спит. — Кстати, насчёт выписки... и всего остального... — Антон, не надо, — просит Арсений вмиг севшим голосом, словно прочитав его мысли, но Шасту надоело ходить вокруг да около. Он же видит, что Арс сам не верит в то, что говорит ему — по глазам, по тому, как омега себя ведёт. — Выслушай меня, хорошо? — почти умоляет Антон, взяв ладони Арсения в свои и сжав. — Я понимаю, что всё это пиздец неожиданно, мы не планировали сближаться, но я с самого начала чувствовал, что ты мне родной. Каждый твой взгляд, жест, мысль — они будто продолжают мои. Я люблю тебя, люблю Фину и хочу, чтобы вы были рядом всегда. Чего ты так боишься? Арсений выслушивает эту тираду молча, не пытаясь перебить и начать спорить, и Антон благодарен, что хотя бы сейчас они не срутся на чём свет стоит. — Что ты, я ничего не боюсь, — спокойно поясняет омега, тяжело вздохнув, но ладоней не отнимает. — Просто не хочу больше доверяться альфам, как-то от них зависеть эмоционально. Развод меня сломал. Я плакал каждый день, собирал чемоданы, чтобы рвануть за Антоном в Испанию, а потом разбирал их снова, и так день за днём. Мне пришлось отдать Фину на пару лет родителям, потому что я не мог о ней заботиться, понимаешь? — на последних словах его наконец срывает, и Антон привлекает его в объятия, продолжая слушать эту исповедь. — Моя жизнь только-только пришла в норму, и тут появляешься ты — светлый, искренний, заботливый, и я теряю голову, хотя давно зарёкся сближаться с альфами. Я не понимал, что во мне бурлит — влюблённость или гормоны, отталкивал тебя, чувствуя, что ты забираешься ко мне в сердце, а потом ты ушёл насовсем, — остаток фразы тонет в скулеже и всхлипе, и у Антона сердце готово разорваться где-то в горле, так его мурыжит эмоциями и осознанием, что всё куда сложнее, чем кажется на первый взгляд, и попытки додумать за другого человека заранее обречены на провал. — Я добился, чего хотел, и только тогда понял, что влюбился, но было поздно. Прости, что так тебя обидел, я... — Ш-ш-ш, всё хорошо, всё хорошо, — как в бреду шепчет ему Шаст, прижимая к себе крепче и позволяя омеге выплакать всё, что накопилось. Признание, конечно, трепещет возродившейся надеждой где-то под рёбрами, но это подождёт. — Мне и самому было хуёво без тебя, правда. Не мог себе места найти. Неожиданно Арсений обвивает руками его талию и жмётся ближе, уютно устроившись на груди альфы; всхлипы постепенно стихают, но Антон и не думает его отпускать — теперь точно нет. — И малышка, она... — добавляет Арс, когда они оба чуть успокаиваются. — Я не хотел видеть её, потому что знал, что тогда точно разобью себе сердце, когда придёт время её оставить. Одно дело, когда из меня доставали чужих детей — к ним я не испытывал такой привязки, потому что они не мои, а вот она... — Она твоя, — перебивает его Антон, внезапно вновь обретя решимость. — От макушки до пяточек твоя. Тебе не нужно с ней расставаться, но тогда я тоже не хочу расставаться с Афиной. Они обе наши девочки. Арсений тихо смеётся, отстраняется вдруг, нежно глядя на Антона снизу вверх, и тянет за золотую цепочку на своей шее, вытаскивая на свет из-под майки кольцо — то самое кольцо, с которым Антон хотел сделать предложение. — Ты его сохранил? — спрашивает он в изумлении, и омега кивает, лучась от радости. — Считай, что это моё обещание сказать «да» когда-нибудь в будущем. — Ловлю на слове, — лукаво отвечает Антон, обнимая его за талию, и млеет, когда Арсений, встав на цыпочки, целует его уверенно и ненасытно, крепко обхватив за шею. И именно сейчас всё, что их касается, по-настоящему начинается.