Как у Сальери

      Если пройти пару кварталов от его дома, ниже по Кларксон авеню, а затем свернуть налево на Винзроуп стрит, пройти мимо чайной, в которую он наведывался раз в месяц, овощную лавку мисс Дежарльдин — у её входа стоит огромный старый фикус, неизвестно как ещё не загнувшийся — и снова свернуть налево на Бедфорд авеню, то можно выйти обратно к Кларксон.       Маршрут не слишком живописный, но это первый маршрут, который он преодолел, как только переехал сюда и не знал никакой дороги, кроме как до ближайшего супермаркета. Леви мог бы его не делать, в этом не было необходимости, особенно в осеннем Нью-Йорке, когда ветер продувал до костей, а бетонные коробки совсем не защищали. Леви мог бы его не делать, но ему это было нужно. Использовать по возможности лестницу, а не лифт, пройтись пешком лишний раз, вместо комфортного такси. Всё что угодно, лишь бы не чувствовать себя тем, кем его определил врач.       И пропускал маршрут Леви только по очень веским причинам. Получавшийся квадрат удавалось пройти за пятьдесят пять минут, если было настроение, и за сорок, если в спину подгонял жгучий ветер или на пути встречалась Ханджи, которая не только ходила так, будто полжизни отзанималась спортивной ходьбой, но и незаметно заставляла спутников поддерживать такой же темп. Куда она вечно торопилась — неизвестно, но, как предполагал Леви, в силу своего темперамента, коему подчинялась не только она сама, судя по всему.       Это доказывал Моблит, её ассистент. В это утро он плёлся за ними, сонный, но не сказать, что недовольный. На часах совсем недавно перевалило шесть утра — Леви просыпался рано и на свою «прогулку» ходил тоже рано — как Ханджи его перехватила спустя квартал.       — Выглядишь неплохо для человека спавшего пару часов, — Леви спрятал озябшие от утреннего холода руки в карманы. Секрет, как Ханджи могла пить, не спать, а потом заставлять мозг работать, не только свой, но и студентов, которые вынуждены были бежать к ней на семинар неизменно к восьми утра, оставался секретом на протяжении всех лет знакомства с ней.       — А я ещё не ложилась, только в душ заскочила, у нас с Моблитом много дел, — Ханджи воодушевлённо улыбнулась парню, еле придерживающего стопку бумаг. Гора макулатуры так и норовила разлететься от малейшего дуновения ветра. Леви оставалось только посочувствовать человеку, кто захотел себе в наставники его подругу. — Недавно мне пришла занимательная идея, хочу кое-что опробовать и как можно скорее… — чуть ли не потирала ладони.       С Ханджи у них установилась, если можно так сказать, традиция. Они встречались в одном и том же месте, и, только по им ведомому чутью, всегда в одно и то же время. Она шла вместе с ним «до конечной», Леви выпивал свой эрл-грей, Ханджи — двойной эспрессо, а потом расходились каждый по своим делам. Леви поднимался к себе, а она ловила такси и ехала на работу.       — Ну а ты? Как Эрен? — Ханджи подхватила его под руку.       — Не знаю, спроси у него, как увидишь, — пришлось вильнуть вправо от велосипедиста. Леви услышал, как сзади себе под нос тихо заворчал Моблит.       — И что это значит?       — Он сбежал.       — Как сбежал?       — Оказалось, что его сосед не просто сосед.       — Врёшь! — Ханджи резко уставилась на него округлившимися глазами и жадно отпила из стканчика. — И что дальше?       — Он просто ушёл.       — Так, теперь я совсем ничего не понимаю, рассказывай всё по порядку, — Ханджи в два глотка допивает кофе и выбрасывает в рядом стоящую мусорку, — и не морщись!       — Очкастая, если тебе не терпится ущемить моё эго, то спешу тебя огорчить…       — Его уже ущемили? Врёшь! — повторила она, видимо, вкладывая в интонацию сарказм, к чему способности у неё не было отродясь.       Леви на это только закатывает глаза и ничего не говорит. Ханджи его не раздражала, иначе они бы не дружили, но своей экспрессивностью она не раз сбивала с толку. По сравнению с ней, Леви был не то что само спокойствие, а самым стереотипным флегматиком. Коим не считал себя даже на один процент.       — Ну так что, вы переспали и он сбежал, или как? — Ханджи вытянула один листок из стопки Моблита и принялась сосредоточенно читать, ни разу при этом пока не споткнувшись.       — Или как. Ничего не было, появился тип, с которым он живёт, и Эрен свалил вместе с ним.       — Вот козёл! — Ханджи всё же запнулась об собственную ногу и едва не свалилась, если бы не вездесущий Моблит. Леви выждал, пока он не вернулся на своё прежнее расстояние от них, и произнёс:       — Брось, я не плакаться пришёл, хватает того, что я как старшеклассница рассказываю всё это тебе, — Леви замечает свою многоэтажку из красного кирпича вдалеке и не работающий бар на первом этаже. Не вовремя вспоминает негласное правило со времён колледжа: не спи с соседями. А ещё не рассказывай Ханджи того, на что сам не хочешь обращать внимание.       — Я твой самый близкий друг, конечно ты мне всё рассказываешь. Не мне тебе говорить «не бери в голову», но всё же, у кого-то из нас должна была быть неудача на любовном фронте! — Ханджи добродушно улыбается.       Одно из достоинств Ханджи — объективность. Она могла подначить или съязвить; могла, но не делала, и за это Леви ей был бесконечно благодарен. Он и правда меньше всего сейчас хотел, чтобы она хотя бы немного заострила на этом внимание. Больше чем нужно. Больше слушателя и советчика, о чём он, пусть и подспудно, но попросил.       Границы, которые установились между ними спустя долгое время, никогда не пересекались. Ханджи — взбалмошная, порой неудержимая, не заходила дальше положенного, и Леви, прочертивший эту черту, как делал это со всеми, менять что-то не собирался.       — Не льсти себе. — язвит в ответ Леви и кривится, он думает, что тема себя исчерпала и молча перебирает ногами, но Ханджи продолжает:       — Я знаю Эрена не близко, не в курсе его личной жизни, но уверена — он не из тех, кто будет метаться меж двух огней и тем более кого-то использовать. Ты же об этом думал, да?       А ещё Ханджи часто была права. Он думал. Более того, был уверен. Не мог только понять, почему Эрен в принципе занимает его голову. Но и тут ответ был очевиден. С самого начала Леви не представлял его только как парня на одну ночь. Оттого и было неприятно. Леви Аккерман понадеялся на что-то более серьёзное и получил отказ. Когда проговариваешь это про себя, хочется то ли смеяться, то ли блевать от развивающегося сериального сюжета.       Развивающегося ли?       Ему обломался, возможно, хороший секс, всего лишь. Если открутить пленку назад.       Чёрт возьми, но ни один его перекур не обходился без промелькнувшей мысли, что если Эрен появится прямо сейчас, между дверей их квартир, где стоял сам Леви, то… что?       Кроме того, что он этого хотел, сказать было нечего.       Их троица остановилась. Моблит ловил такси, Ханджи шелестела бумагами, пока, едва не окатив грязной водой из лужи, напротив них не тормознул жёлтый автомобиль.       — Знаешь, я хотела, чтобы ты отвлёкся и ненадолго вылез из своей норы, куда дорогу знаем только я и Эрвин, не морщись, это правда, — Ханджи придерживала локтем дверь такси, в которое одной ногой уже ступила. За её спиной — Моблит на сиденье, за спиной Леви — его обиталище из красного кирпича. — Сложиться — не сложилось, но, прошу, не возвращайся туда.       И прежде чем Аккерман успел хоть что-то на это ответить, дверца хлопнула, и машина унеслась дальше по улице.       Одно из недостоинств Ханджи, которое его не то чтобы раздражало, но определённо не нравилось — скрытая опека. Будто обязанностью на себя возложила. Леви ещё секунду проследил за удаляющейся машиной с шашкой на крыше, а затем отвернулся.       Он зашёл к себе, только сейчас замечая, как продрог от сильного ветра. Однако в квартиру не спешил и медленно поднимался по ступенькам вместо того, чтобы воспользоваться лифтом. Нога неприятно ноет, но Леви почти что рад и ступает, прилагая ещё больше усилий по старой привычке считая каждую ступеньку.       Стоит только зайти на площадку своего этажа, как Леви слышит приехавший лифт, а следом замечает и Йегера. Он скрывается за закрывающимися дверьми и ни разу не оборачивается.       Под своей дверью Леви видит пакет из пекарни за углом, не самой хорошей, на его взгляд. Такой жест отчего-то заставляет нахмуриться. Гадать, от кого, не требовалось, но всё же хотелось, чтобы Йегер не придавал значения вчерашнему так, как придавал ему сам Леви (ну вот, он это признал), ни жестами, ни своим появлением, на которое Аккерман всё же, как бы ни гнал эту мысль, абсурдно и малодушно надеялся.       Снова признал.

***

      Но Эрен не появился. Ни в этот день, ни в следующий. Как Леви не хотел, с Йегером они даже не сталкивались. Зато пакеты у двери появлялись с завидным постоянством.       На протяжении нескольких недель Леви стабильно каждый день забирал с порога, как про себя самодовольно называл, подношения. Разного рода кексы, пончики, круассаны, маффины, эклеры, их Леви ненавидел больше всего, и на худой конец просто рогалики — всё это давно могло бы стать причиной посещения спортзала больше чем три раза в неделю. Могло бы, если бы Леви это ел. Всё, что появлялось на пороге вот уже не одну неделю, непременно оказывалось в мусорке. И, казалось бы, можно было бы сообщить о том, что подобное не приветствуется, и поберечь кошелёк никудышного ухажера. Но мало того, что Леви из вредности ничего не делал, так и сам Йегер, кто и являлся самым главным покупателем старушки Дорис, никаких более признаков жизни не подавал. С того самого вечера «официального» знакомства они так и не виделись, и, если бы не еженедельная выпечка, то Аккерман бы точно засомневался, живёт ли здесь Эрен до сих пор.       Леви работал. Не считая того, что Эрен первый посторонний, кому Аккерман рассказал что-то о том, чем занимался, всё шло своим чередом. Выложил, кстати, как на духу, пусть и полуправду, но всё же то, о чём до этого разве что думал и редко обсуждал только если со Смитом.       Эрвин, его непосредственный начальник, в свою очередь, казалось, ещё немного и выжмет из него все соки, но добьётся своего. Чего — не известно, но этот Капитан Америка никогда не останавливался на достигнутом.       Даже в незатейливой подготовке юных кадров военной школы. Конечно, насчёт незатейливости можно погорячиться, но когда после десяти лет бесконечных приказов и невообразимо злачных мест (кают и палубы для непосвящённых) всё, что тебе достаётся — ничего не умеющие дети, то на уме только один вопрос: «Серьёзно?»       И, когда вариантов получше детсада не подворачивается, а выбирать особо не приходится, то рвения почему-то становится только больше.       Что же Эрвин Смит?       Блестящая карьера, не менее блестящее будущее, когда, казалось бы, уже все должности заняты, а достигнутого тоже список немаленький. Смит прокладывал себе дорогу, никогда не оглядываясь (если только за закрытой дверью). Неудавшаяся операция по устранению объекта же всё перечеркнула и отправила оставшегося без руки Смита заведовать военной школой.       В армию они с Леви пришли с разницей в несколько недель, но шли по разному пути. Эрвин по головам, к руководству, Леви — по обжигающему песку назло дяде. Пока не увидел, что от геройства осталось только слово, а смерть не разделяет на хороших и плохих. За два года сожалений набралось больше, чем надежд.       Затем попытки влиться в гражданское общество, празднование конца службы, нежелание найти хоть какую-то работу и вечные вопросы куда и зачем. Вечер в баре слишком быстро перерос в недели. А также быстро вставшие вопросы, кем быть и чем заниматься, стёрлись как ненужные символы.       Дядя, кстати, умер, так и не услышав обиды за слишком жесткое воспитание, «объяснение истин», как он называл, через рукоприкладство. Не сдал в приют и ладно.       Поиски себя между тем продолжались. Днём перебиваясь мелким заработком, вечером — в баре в компании Петры, Оруо и Джина. С ними судьба свела неизвестным образом, прибив к берегу как старый башмак. Разговоры о прошедшем дне слишком быстро перетекли в удивление, когда хоть один человек их компании отсутствовал.       Леви всегда контролировал количество выпитого. Леви никогда не напивался до потери сознания. Леви никогда бы не сел за руль даже после кружки пива. Леви был слишком беспечным и чересчур доверял своей хваленой выдержке. Четыре трупа, включая водителя. На Леви ни царапины.       Судебные тяжбы, срок, всё прошло как в бреду или сне. Даже непонятно откуда взявшаяся Ханджи, умоляющая его взять адвоката получше. Она бесконечно повторяла, что он не виноват, что ему в тюрьму нельзя, они обязательно что-нибудь придумают. Леви молчал и вообще ни на что не претендовал.       Пришёл в себя, сначала физически. Идиот-физиотерапевт постоянно твердил, что ещё один шаг и Леви сможет бегать! А ещё он постоянно сам бегал, только курить после первых же десяти минут каждодневной обязательной «физиотерапии». А ещё именно он почему-то сообщил ему, что переломы срослись неправильно, и мучиться с последствиями придется до конца своих дней. Своеобразный бонус.       Потом морально, постепенно привыкая к новому режиму и надзирателям. Общение с местными аборигенами — с такими же заключёнными — тоже входило в программу. Вот этому особо учиться не пришлось. Одно житьё с Кенни чего стоило. В принципе, появилось время на книги и библиотека стала прибежищем на многие-многие часы.       Приходила Ханджи. И уходила, так и не дождавшись, что к ней хоть кто-нибудь выйдет, потому что после первой же попытки Леви вознамерился свести общение на нет. Не было сил смотреть в её лицо и выискивать малейшие признаки обвинения в смерти Петры. Их не было, как бы Леви не искал, и от этого чувство ненависти к себе только росло. Ханджи и Петра дружили ещё задолго до знакомства с самим Леви.       Случилось и хорошее в тюремных стенах. Леви больше не пил.       Вообще он сглупил, когда подумал, что принципиальная Ханджи после череды игнорирований так легко сдастся и исчезнет в закате. Когда Леви вышел с почти пустой сумкой через плечо, у ворот ждала Зоэ. Она улыбалась и была очень красива. Леви подумал, что всё же надо иметь совесть перед человеком, который тебя почти умыл, одел и вывел в люди. Чёрт, даже первые рубашки для него выбирала Ханджи. Рубашки, особенно белые, и в принципе классический стиль одежды отчего-то полюбились, но у всех же есть хобби? Да и потом место работы обязывало.       К Эрвину привела тоже Ханджи. Смит выглядел как всегда, не иначе Стив Роджерс.       Чтобы видеть отвратительный символизм в их с Эрвином встрече, прикладывать усилий не приходилось. Всё такие же сменяющееся лица, вот только они со Смитом по-прежнему остаются. Похожие между собой больше, чем хотелось.       Строить пока ещё воодушевлённых юнцов не было пределом мечтаний для него, впрочем, как и для Леви, и, наверное, их обоих не отпускала мысль, что это не то, к чему они шли. Но поиски себя закончились, шрамы рубцуются, жажда приключений сошла на нет. Отдавать несложные команды и писать страничные отчёты в конце дня? К этому можно привыкнуть.       Эрвин редко говорил о себе, но при этом для Леви оставался открытой книгой. Когда на протяжении десяти лет ты убеждён, что в конце тебя ждёт лишь цинковый гроб и никому ненужная медаль в придачу, на другой исход рассчитывать просто забываешь. Если Аккерман привык болтаться в реке жизни и времени, прибиваясь, то к одному берегу, то к другому, Смит имел чётко выверенный план, и один из ключевых пунктов жирно перечеркнули. Злость — не то чувство, которое приходит первым.       Страх тебя сковывает в абсолютно незнакомых тисках потому, что ты не знаешь, как жить дальше. Несложно распланированный сценарий вдруг меняется не по твоей воле, и наступает зыбкая неизвестность. У тебя есть выбор принять это. Леви думает, что это не выбор, а необходимость. Как маяк, он не позволяет разбиться о скалы.       Ханджи не слукавила, когда говорила, что они с Эрвином единственные, кто вхож в клуб под названием Солленленд, как Зоэ обозвала его когда-то. Сказать, что Леви устраивало добровольное отшельничество — не сказать ничего, но суперсоциальная Ханджи вдобавок к обязанности опеки, не всегда, но частенько добавляла ещё и то, что хотела показать все прелести гражданской жизни. Леви не поддавался, но и не препятствовал.       И с Эрвином у Леви было больше общего, чем хотелось бы. Леви не сказал бы, что они были очень близки, друзьями не были уж тем более, но связаны точно, как бы не пытались откреститься друг от друга, как от воспоминания о прошлом. И когда Леви открывал парадную дверь в очередные 6:15, ступал на последнюю ступеньку и наблюдал за проносящейся машиной, то думал, что делает Смит в эти часы?       Леви поднимется на свой этаж, выпьет свой чай, а потом пойдёт на работу, которая была вчера и будет завтра и которая была уже много дней. И Эрвин Смит, как ещё один маяк, был не только напоминанием о прошлой жизни, от которой Аккерман пока не готов был отказаться, как бы Ханджи не старалась.       Эрвин Смит был напоминанием и о будущей жизни тоже.       — Переделай, пожалуйста.       — Чего?       Стол, за которым сидел Смит, был внушительных размеров, из красного дерева, одним словом дорогой. Иной раз Леви приходилось вообще его обходить, вместо того, чтобы просто перегнуться через. Кабинет, в который Леви наведывался каждый день и по несколько раз, тоже был довольно просторным: таким, какой и должен быть у начальников. К слову, Смит тоже был немаленький, выше его только Майк, правая рука и друг.       — Леви, нельзя писать в отчёте, что команда не выполнила задачу, потому что один осёл не понял приказа, тебе ли не знать.       — Можно, если эти отчёты никто не читает, тебе ли не знать, — передразнил Аккерман и отвернулся к витрине с наградами. Разглядывать её было занятием более занимательным, чем наблюдать всегда умиротворённую рожу Смита.       — Я их читаю, а потому очень прошу, — и вот снова эта улыбка. Бесит.       — Я подумаю над твоим предложением.       — Не язви, хорошее настроение?       — Не представляешь насколько, но у меня мало времени, разрешите идти?       — Конечно, только учти, отчёт жду до конца дня. Можно вопрос?       — Валяй.       — Хорошее настроение является следствием приятной или не очень ночи?       — Не понимаю, о чём ты, — Леви закатил глаза и закрыл за собой дверь. Границ в их со Смитом общении не было, но когда случались такие бестолковые разговоры как сейчас, то хотелось морщиться. Всё же о личном только клещами и только с Ханджи.