Обо всем понемногу

Жан прислоняется спиной к стенке, закрывает глаза на долгом выдохе; одна его нога поджата под себя, другая согнута в колене, на ней покоится вытянутая рука.   – Холодное уже, что ли?   Пальцы быстрыми монотонными движениями крутят телефон, отпуская и перехватывая его снова, рукава халата закатаны до локтя, открывая предплечья, рубашка-поло по привычке расстегнута на верхних пуговицах.   – Или не лезет?   Грудь равномерно поднимается и опускается, чуть натягивая оставшиеся нижние.   – Марко!   От неожиданности вилка выпадает из пальцев и ударяется о край тарелки, Марко мгновенно опускает взгляд к еде, откашливаясь.   – Я наелся, – врет он, досадуя на то, что открыто засмотрелся, да еще так, что его поймали.   – Да говори, как оно есть: эта еда вообще никакая, даже соль, кажется, не добавляют,– подхватывает Жан, уже без намека на дрему в лице. – Не знаю, как ты ее есть можешь столько времени, я вот уже не в состоянии: утром, в обед, вечером… такое чувство, там Ривай на кухне лично мне в кастрюли плюет, если не что еще похуже.   – Почему ты ешь в больнице так часто, если тебе не нравится? У тебя же мама хорошо готовит, – хмурится Марко.   – Утром времени нет на завтраки, днем сам я не готовлю, мать на дежурстве, ну а вечером я начинаю работать. Лень, короче говоря.   Марко снова смотрит на его лицо, но Жан уже отвернулся, смотрит куда-то в видимую ему точку перед собой, будто думает. Это не единственный вопрос, на который он не получает убедительного ответа. Почему ночные смены? Почему в эти смены Жан спит? Почему такой вечно усталый? Почему не выглядит так лощено, как раньше?   – Эй, у меня есть маршмеллоу! Хочешь? – вдруг оживает Жан. – Давай сюда это все, не мучай себя едой и меня своим видом.   С присущей Жану быстротой остывшая еда исчезает, едва Марко успевает возразить, а из рюкзака с громким шуршанием появляется небольшая упаковка, на которую Марко растеряно уставляется.   Райнер не ел сладкого, сам Марко со временем перенял эту привычку, вкус их давно позабылся, но вот вид мгновенно будит далекие воспоминания из детства: походы с отцом, совместные посиделки у костра под долгие и интересные истории…   Как давно это было, действительно в прошлой жизни…   Жан явно замечает его реакцию, поэтому быстро разрывает упаковку и кладет перед ним.   – Время десерта, – заявляет он.   Марко берет осторожно, сжимает между пальцев, прежде чем аккуратно кладет в рот, чутко распробуя вкус.   – Расскажи мне что-нибудь, – тихо просит он.   – Например? – Жан опять возвращается в свою исходную позицию, прислоняется к стене и закрывает глаза.   – Ты… ходил в походы в лес? – Марко снова получает возможность беззастенчиво продолжать его откровенно рассматривать; хочется спросить про темные круги под глазами, что выразились более отчетливо, но решает не давить – все равно не получит ответа, лучше потом выяснит все сам.   – В лес? В школе мотались, но то фигня была всякая. Вот было хорошее дело, мы в Швецию ездили, я подростком был. Я еще тогда сапог потерял в трясине, мать долго ругалась – дорогие, купленные в каком-то местном магазине, название которого я и не выговорю. Будто бы я просил об этом. Не промокают, не натирают, не уродские – уже нормально. Ха! Могу тебе рассказать историю, когда батя мой решил, что мне позарез пригодятся навыки выживания, хрени всякой от армии нахватался. И мы иногда уходили надолго в лес уже тут. Костер мы разводили не как все адекваты, а палками и линзами. Могу об этом рассказать, если так интересно, много чего тогда происходило. Так вот…   Кажется, Жан ловит свою волну и начинает говорить под кивок Марко, Марко же внимательно слушает, беря одно маршмеллоу за другим, предаваясь своим воспоминаниям через их почти забытый вкус и быстрый темп такого приятного слуху голоса; в палате к запаху вырванных с клумбы пионов добавляется пряный запах сладостей, перебивая запахи медикаментов. Не существует ни других пациентов, ни времени, без следа исчезают тягучие заботы и волнительные мысли, Марко отходит от образов прошлого и думает о будущем: смогут ли они с Жаном когда-нибудь тоже выйти вместе на прогулку куда-нибудь дальше больничного двора?..   Но рассказы заканчиваются, как и маршмеллоу, за окном темнеет.   – Давай тоже сюда, выброшу, – Жан забирает пустую упаковку с его коленей и комкает ее. Только тогда Марко понимает собственную оплошность.   – Извини, я все съел сам, а ты даже ничего не взял…   – И чего с того? Тут такого не дадут, так что пользуйся мной и возможностями, – Жан подмигивает, нехотя вставая на ноги. – Мне пора на… обход. Увидимся утром, хорошо?   – Буду ждать, – со всей искренностью отвечает Марко. Желудок неприятно урчит уже в коридоре. Жан отходит от палаты, думая, что, наверно, зря сегодня решил пропустить больничный обед. Но при этом он ни капли не жалеет, что отдал Марко купленный им маршмеллоу, что должен был его заменить.