Обо всем понемногу

Его движения становятся плавными, в них появляется томность. Пришедшая на смену резкости неспешность в словах и действиях еще незнакома Марко, но такой Жан завораживает внимание не меньше привычного – трезвого. Его щеки румяны, улыбка мягка и словно небрежна, во взгляде искрят чертинки, даже манера разговора меняется, становится тягучей, более размеренной. От него веет расслабленностью, отражающейся в позе и поведении. Окна открыты, ветер треплет волосы и одежду, Жан подставляется под сквозняк, выгибаясь навстречу потоку воздуха. – Жарко… – теперь он утомленно выдыхает, откидываясь назад на стуле и вытягивая ноги; холодная бутылка прижимается к щеке, капли конденсата стекают по шее и по траектории кривого росчерка скрываются за воротом. Сидр в честь официального окончания практики стоит в холодильнике, Жан принес его вместе с подписанными бумагами от Ханджи и довольно хорошей для них суммой. Момент «освобождения» омрачил шторм, что обесточил несколько кварталов, включая их, отчего кондиционер перестал работать. Но непогода прошла, и солнце снова прогрело воздух до неприятного жгучего зноя, а теперь Жан попивает сидр, празднуя свободу от больницы, и пытается охладиться. – Я звонил. Не думаю, что очень скоро восстановят электричество, – Марко хочет добавить «тем более здесь», но не делает этого – оба и так это понимают. – Эй, точно не хочешь? – Жан снова поигрывает бутылкой, при этом заговорщицки улыбаясь. – Хороший, английский. Охлажденный. Я же на двоих брал. – Нет, спасибо. – Да ладно, что ты стесняешься? Что в этой содовой вкусного? – он придвигается ближе и кивает на стоящий перед Марко на столе стакан. – Вода водой. – Я не пью, Жан. Совсем, если помнишь, – нажима непреклонности в голосе не выходит, потому что под таким сосредоточенным взглядом этих глаз твердости можно ожидать явно не в словах. Тот тупит взор, понимая оплошность и собственную глупость, отвлекается на что-то в телефоне, бурча и едва не проливая на себя сидр, хмурится, но ненадолго: веселость снова разглаживает черты, когда он глядит опять на Марко, да и молчать выходит у Жана недолго – даже алкоголю не под силу забрать эту особенность. – Э-э-эй, тебе не жарко? – под этот вопрос слетает с пшиком металлическая крышка с очередной бутылки. – Нет. Я привык к куда более жаркому климату, и сквозняк хорошо продувает. Вдобавок это хороший хлопок, – Марко устраивается удобнее, снова чувствуя, как затекает нога. Жан смотрит на него внимательно, склоняет голову к плечу, слизывает с нижней губы готовую сорваться каплю. – Почему ты все еще пытаешься спрятать от меня лицо? – тут он подается вперед, упирается локтями о стол и кладет подбородок на скрещенные замком пальцы. – Потому что мне уже не положены перевязки и у меня нет денег платить за них, – тема не из любимых, но необычное поведение Жана смягчает недовольство любопытством. – Это не то, о чем я спросил, – уголки губ Жана чуть опускаются вниз. Марко не отвечает, лишь делает глоток и смотрит в окно, но так, чтобы была видна только левая сторона. Жан снова хмыкает, откидывается на стуле, делая какие-то лишь ведомые ему выводы. За ним снова можно наблюдать без застенчивости и малейшей осторожности – его реакция притуплена. – Давай сыграем. В карты, – выдает вдруг Жан через минуту. Марко пытается вспомнить, когда делал это в последний раз и при каких обстоятельствах. Наверно, еще в школе. Возможно, у него даже что-то получалось и он освежит в памяти какие-то правила по ходу игры. Маловероятно, что это будет удобно в нынешней ситуации, но если попробовать прислонить карты к чему-то, то вполне может получиться нечто путное. – Но не просто так, – во взгляде Жана снова появляется присущая острота и фокус, и они колют что-то внутри самого Марко. – На что? На твои деньги от Ханджи? Нет, не хочу, ты их заслужил. – Пф-ф, не будь таким скучным. На раздевание, – Жан самодовольно усмехается, снова отпивая из горла, так и не разрывая зрительного контакта. Марко не меняется в лице, хотя такой выкрутас становится очевидной неожиданностью, от которой он теряет дар речи на несколько мгновений. А, Жан хочет сыграть. Он придвигается на стуле ближе за стол, усилием воли не давая мягкой хитрой улыбке выдать его намерения. – Мне неудобно играть одной рукой в карты. Не получится, – его голова слегка наклонена так, что волосы и капюшон закрывают то, что нужно, но при этом дает уверенно держать ответный взгляд. – Тогда во что? – В шахматы. Жан не отвечает – думает; сейчас это ему сложно и явно на руку самому Марко, надо только немного подтолкнуть в нужном направлении. – Это игра для умных, – подзуживает он. – Тебе не хватает практики, но ты вполне можешь провести достойную партию. Попробуй. Реакция предсказуема, на струнах самолюбия Жана можно сыграть нужную песню. – Думаешь, я сдрейфлю? Мне с тебя главное снять этот дурацкий капюшон, поэтому одного раза вполне должно хватить! Марко невольно улыбается от этой самонадеянности так широко, что отдает в щеке, пока Жан идет за доской наверх. Когда тот возвращается – добавляет, что лучше взять еще сидра, пока он холодный, ведь холодильник не работает. После ожидаемого первого проигрыша Жан отправляет в полет обувь, всем видом показывая, что поражение для него незначительно. После второго на Марко опускается полное понимание, что все это не прикол и не шутки – Жан бесстрастно расстегивает рубашку на удивление точными, пусть и немного резкими движениями и кидает ее комом в сторону дивана, широко и белозубо улыбаясь. Марко немного теряется, отчего сбивается и не сразу расставляет заново фигуры; а Жану весело: он выразительно комментирует все ходы, шутит в кураже и налегает на сидр, одна пустая бутылка присоединяется к другой. Его глаза блестят и подернуты хмельной поволокой, не сходят с Марко после каждого хода. Марко не пил со дня рождения, но теперь ему самому кажется, что он тоже пьян. Остановиться реально, есть возможность завести партию в тупик или даже сдаться и пожертвовать капюшоном, хотя при тех составляющих, как играет Жан, это довольно трудно. Но вместо этого Марко двигает фигуры вперед, обступая белого короля. – Мат, причем обоими конями… Твоя тактика совсем не продумана. Если бы ты изначально… – Ай, не надо, все это так заумно звучит… Я все равно планировал раздеться, жарко, – буднично заявляет Жан, расстегивая ремень, и Марко думает, что должен отвернуться, смотреть на шахматы, стол, стакан, его лицо, но не может. Из них двоих сейчас у него только ясный ум, поэтому надо нажать на тормоза, которые у Жана, очевидно, отказали. Но штаны летят за рубашкой, Жан остается в одном исподнем, а Марко думает, что капюшон он точно не снимет. – У меня есть последний шанс, – подмигивает Жан. – После этого я приму поражение. Ладно, так уж и быть! Погоди только, дай с мыслями собраться… Жан берет последнюю бутылку из холодильника и возвращается за стол уже глядя в дернувшийся от оповещения телефон. Трет лицо и откидывается на стуле, снова и криво усмехается, отпивает из горла, так и продолжая прокручивать что-то на экране пальцем, крепко прижав горлышко к плотно сжатым губам. Марко не знает толком, что произошло между друзьями снова, но, судя по недавней сцене с этим Конни, ничего хорошего. Он не знает, как спросить или начать разговор, но Жан кладет телефон обратно на стол так, что почти его роняет, хлопает в ладоши, расставляет фигуры и делает первый ход, очевидно, наобум. Еще одна партия, и можно развернуть конфету… которую нельзя съесть. Марко делает свой ход, пока еще такой, после которого есть выбор повлиять на игру. – Каково это на самом деле, Марко?.. Предпочитать парней. Марко замирает с протянутой к шахматной доске рукой, не уверенный, что услышал вопрос верно. – Прости? – Просто это… ну, для меня странно, – Жан смотрит почти расфокусированно, брови сдвинуты, – девчонки же такие все, ну… понимаешь. То есть не понимаешь, – теперь он почти что хихикает, и Марко скользит в задумчивости пальцами по стакану, неотрывно рассматривая это чудо перед собой. Алкоголь окончательно ударил в мозг, сейчас Жан податливый практически до всего – бери в свои руки. Внутренний голос раздваивается, говорит и прекратить неэтичное переманивание безвольного Жана за определенную черту, и одновременно продолжать испытывать его. Нагота, растрепанные от сквозняка волосы, расслабленная улыбка и блестящие от выпитого глаза делают окончательный выбор, лишая его самого воли. Если ад и существует, он будет гореть после этого в нем вечно. – Хочешь, чтобы я рассказал тебе о том, каково это: вожделеть мужчину? Брови Жана чуть приподнимаются в растерянности, потом он беспечно смеется. – О, нет, нет! Про этого хмыря я даже слушать в таком контексте не хочу, а то прям тут с завтраком расстанусь. Пакость… – Он не мой единственный, – Марко отпивает из стакана, пряча невольную улыбку за стеклом и услажденный взгляд за капюшоном, пока Жан снова разминает спину и прогибается, хрустя позвонками. Мысли в этой растрепанной славной голове окончательно начинают блуждать и плыть в сладком бессвязном дурмане, Марко видит это по глазам. – Есть другие мужчины, которые удостаивались моего… особого внимания. – А… ты не говорил. Нормальные хоть были? – Тебе рассказать? Равно как и о том… каково это? Жан просто хлопает глазами, приоткрывает губы, и Марко окончательно возвращает над собой контроль. – Это ты спрашиваешь, потому что Конни не успокоится, а с ним и остальные? У тебя из-за меня проблемы? – он качает головой. – Да не-е-е-е, Конни просто придурок, а остальные – подпевалы... Ложь. –...Ай, к черту телефон… он садится. Да и мы общаемся. Эй! Нет, у меня еще есть последний шанс! Жан разденется, впервые разденется полностью, это дело нескольких простых ходов. Сделал бы ли это он в ясном уме? Навряд ли. Разумеется, он протрезвеет наутро, возможно, даже вспомнит обрывки разговора, но, очевидно, спишет все на выпитое. Больше ничего лишнего в его памяти отложиться не должно: не стоит доводить это до жгучего стыда и давать себе самому лишний повод загонять сердце. Марко снова окидывает взглядом поле и ходит очевидным поддавком. – Пат. – А?.. – Жан растеряно смотрит на доску. – Так это что теперь, ты опять выиграл? – Нет, ничья. Никто ничего не снимает. Тут раздается механический звук со стороны холодильника, зажигается лампа. – Свет дали, – подтверждает очевидное Марко, с очевидной неохотой идя запускать кондиционер. Наутро для Жана игра останется игрой. Для Марко – очередным сладким воспоминанием.