Вместе

«Боже, да захлопнись ты уже нахуй …» Юра наощупь нашарил телефон возле подушки и вырубил трезвонящий будильник. «Вот, что за херня? Какую бы песню ни поставил на рингтон, бесить начинает уже через неделю». Он уставился в потолок, словно на нём должен был быть написан ответ на сокровенный вопрос: «За что мне всё это?» Глаза жгло, словно в них кто-то щедро сыпанул песком. Выключите уже кто-нибудь это ёбанное солнце, ладно? Он едва ли вообще спал последние пару ночей. Челябинск со стоном прикрыл обратно глаза и перевернулся, утыкаясь лицом в подушку. Полежал так немного, ловя осознание, что ради него наступившее утро никто не отменит … И угрюмо поплёлся в ванную. Он умывается холодной водой, пытаясь согнать с себя муторную сонливость и лёгкую головную боль. Зеркало перед раковиной всё замызганное, с присохшими кое-где каплями от зубной пасты. Лучший антураж для Татищевского хмурого еблета, по его собственному мнению. Засунув щётку за щеку, он смотрит на растрёпанного худого туберкулёзника, с болезненно красными глазами, в отражении. «Красавец, блин. Мечта всех уральских мужчин. Ну, или, по крайней мере, одного конкретного …» - Юра опять мыслями возвращается к Косте. Костенька его заебал, просто спасу нет. И, ей богу, лучше бы уж буквально … Юра, конечно, стоически всё это выносит, но … хей, дайте хотя бы наедине с собой не изображать, как всё заебись! Да? Ладно? Вот уже месяц с того памятного вечера. И уже месяц Уралова пидорасит по полной программе. Челябинск, конечно, впрягся поддерживать и понимать, но что вообще за биполярка? Костя то ластится, как мартовский кот, то внезапно замыкается и ходит мрачнее тучи. И если с первым Юра ещё может смириться … Позволяет себя обнимать, дышать в шею. Он вообще нормально реагирует на Костины нежности, стараясь, по возможности, отвечать. Ничего такого уж страшного ни в объятьях, ни в том, как его держат за руку, Челябинск не видит. Даже приятно видеть, как Костя буквально сияет в такие моменты. Немного напрягает, конечно, если ситуация внезапно становится слишком уж томной … но Екатеринбург сам понятливо тормозится. Так что, да, Юре, в принципе, почти нормально, с тем, чтобы принимать чувства Уралова. А вот с чем не нормально … так это с тем, как Костя иногда бесцельно пялится в стену, закусив губу, когда думает, что Юра не смотрит. Не нормально замечать разбитые костяшки пальцев, хотя девяностые давно кончились, и Челябинск точно знает, что ни с кем тот не дрался … Не нормально, что Костя опять из-за чего-то мучается, но молчит, как партизан на допросе. Челябинск понемногу начинает чувствовать себя, как на пороховой бочке, прекрасно улавливая всю ебанутую атмосферу их то ли пере-дружбы, то ли недо-отношений. Как-то, очень постфактум до него доходит, что подход «Похуй, по ходу разберёмся!» работает крайне херово. Юра честно пытается выяснить, в чём дело. Уже и по-хорошему, и по-плохому … А результат один. Костя только потерянно улыбается: «Всё хорошо, Юр», обнимает его как-то отчаянно. И вот эти, вот, объятья Татищева конкретно напрягают. Юра отшучивается, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку: «Да что ты как подорванный? Я пока ни помирать, ни уходить, вроде, не собираюсь». А в ответ слышит только глухое «Ага» и тишину. Юра сначала нервничает, потом бесится, не понимая, что вообще происходит. Злится. Уже не ясно даже на кого. То ли на Костю, за вечные перепады настроения, то ли на себя, за то, что ничего не может с этим сделать. Философский вопрос «Кто во всём виноват и что с этим делать?» буквально висит в воздухе. Сегодня воскресенье, Аня позвала их на кофе. Вернее Костю. Юра шёл прицепом, как что-то само собой разумеющееся. Потому что «Ну, мы же все одна компания» и потому, что Костя попросил. В обычное время Челябинск бы и рад, ища любую возможность увидеться с Анютой. Сегодня был первый раз, когда видеть Пермь не хотелось. Потому что Юра очень устал и выгорел. И ещё потому, что в весь этот феерический пиздец не хватало только ещё больше острых углов добавить … Сплюнув в раковину, Юра осклабился своему отражению в зеркале. Проверяя, то ли как почистил зубы («Серьёзно? Мне вообще похуй»), то ли насколько неестественной получается улыбка. «Самое то – пугать маленьких детей и случайных прохожих» - пришёл он к выводу. «Ну, на кофе, так на кофе … Если все так хотят пожрать стекла, кто я такой, чтобы возражать …» _______________________________________ В любимой кафешке немноголюдно. Действительно, кому вообще не в падлу куда-то тащиться утром в выходной? Это место когда-то Аня нашла и притащила их сюда. Юре вся эта обстановка вокруг из кучи пледов, подушек, цветочков на каждом столе и старых радиопроигрывателей казалась какой-то уж слишком вымученной. «Перестарались с атмосферностью… Хипповатое и пидарское местечко. Но, хоть кофе неплохой варят…» Пермь о чём-то вещала, чисто для поддержания беседы. Челябинск сначала пытался вникать, потом плюнул на всё это дело. «Она всё равно это больше для Кости рассказывает … » Анюта сегодня выглядела чудесно. «Впрочем, как и всегда, наверное», - лениво гонял мысли в голове Татищев, невольно засматриваясь. Рыжие волосы, курносый носик и задорный нрав подруги никогда не оставляли его равнодушным. «Прелесть … Анечка просто замечательная. Без базара. Встречаться с такой, и никаких проблем... Не, Костя, конечно, тоже замечательный. Только мужик». Сложись всё по-другому, всем было бы проще. Юре Аня нравилась. Но, если бы она с Екатеринбургом начала встречаться, Челябинск, пожалуй, понятливо отошёл бы в сторону. И даже порадовался за них. Нормальная красивая пара бы получилась … Только, вот, незадача… Костенька поломал все правила игры и втрескался в друга, а не в подругу. «Чего ему только в Ане не хватает? Члена что ли? Так и мы не ебёмся …» - задумчиво уставился Татищев на бантик в волосах Перми. Бантик был яркий, атласный, переливался под лучами утреннего солнца… «Так, стоп! Костя! Твою мать!» - словил небольшую панику Юра, внезапно осознав, что пялится на Аню. А Уралов, так-то, с ними за одним столом сидит! Юра скосил взгляд на друга. Тот что-то рассматривал в меню. «Пиздец! Слава богу, не заметил … Юра, ты еблан! Он, конечно, ничего не скажет, но опять ведь загоняться несколько дней будет…» - Челябинск мысленно пнул себя побольнее. Собираться сейчас втроём явно было не самой лучшей идеей … - Не теряйте, я пойду, руки помою. Заодно нам кофе возьму, - Костя поднялся из-за стола, бесцеремонно прерывая рассказ Перми. Та только захлопнула рот, удивлённо хлопая ресницами. - Юр, с ним всё нормально? Он какой-то мрачный сегодня … - Да, вроде бы, как обычно, - отморозился Татищев. «Всё ли нормально? Сам бы хотел знать …» - А с тобой что? Ты у нас, конечно, по жизни чахоточный, но сейчас прям как-то совсем паршиво выглядишь. - Наконец, обратила внимание на парня подруга, обеспокоенно рассматривая осунувшееся лицо. -Я? Да, чего ты, Анют? Я лучше всех … Девушка только недоверчиво поджала губы. Она не понимала, что происходит, но общая напряженная атмосфера понемногу начинала чувствоваться в каких-то неуловимых деталях. Разговор затих как-то сам собой. Юра задумчиво складывал на столе салфетку, уставившись на свои руки. «Неуютно, что пиздец. И эти ваши красивые лампочки и пледы, кстати, вообще не помогают…» - Юр, я … - от лёгкого прикосновения к предплечью Татищев вздрагивает всем телом. Случайно выбивает у Уралова из рук стаканчик с кофе. - Я хотел спросить, тебе с молоком или без … - Заканчивает фразу Костя, отрешенно наблюдая, как на полу растекается коричневая лужа. - А… Блин. Прости. Ты просто так тихо со спины подошёл, я не услышал, - неловко оправдывается Челябинск, ероша волосы на затылке, - тебе бы колокольчик на шею повесить, - пытается по-дурацки отшучиваться. Только в воздухе почему-то висит отчётливый привкус пиздеца. Лужу на паркете быстро вытирает официантка, кофе они свой получают. Даже не приходится доплачивать за ещё одну порцию. Потому что бариста - очень милая девушка, и только улыбается, мол «да, ладно». Только у Юры почему-то ощущение, что разлил он не кофе. А остатки Костиного самообладания… к примеру. Потому что за следующие минут двадцать Екатеринбург начинает всё больше напоминать грозовую тучу, становясь всё более хмурым. Костя сидит с такой прямой спиной, словно палку проглотил. Он пару раз без повода практически огрызается на Аню. А на Татищева вообще упорно даже не поднимает взгляд. «Пиздец, приплыли» - резюмирует Челябинск, когда Пермь сердито вскакивает из-за стола. - Так, всё! С меня хватит! У меня ещё дела. Набирайте потом … как в адеквате будете. Оба! – девушка хватает сумку, гневно окидывая друзей взглядом. « А я-то чего? Я ж вообще молчал», - недоумевает Юра, глядя как подруга уходит, хлопая входной дверью. Уралов даже не оборачивается, только, сжав челюсти, прожигает глазами столешницу. И это всё настолько неправильно, что … «Хватит, Катюша. Карты на стол!» - Кость, ты что, обиделся? Я же просто не ожидал, вот и дёрнулся. Из чего такая трагедия? - Давай нажрёмся, Юр, - мрачно отзывается Екатеринбург. « А это что-то новенькое». - Оппа… Я-то, в принципе, не против, но ты же не просто так. Что происходит, Кать? – вздыхает Татищев. И вообще не ожидает услышать: - Да порви ты уже со мной. Закончи всё это. Потому что сам я этого сделать не могу, - голос Екатеринбурга звучит глухо, словно сквозь толщу воды. - Что? Прошла любовь, завяли помидоры? – огрызается Челябинск. «Даже как-то обидно. Конечно, закончить этот сюр было бы просто прекрасно, но … вашу ж мать…» - Нет. Я тебя люблю. Безумно, - Костя замолкает на вдохе, - И именно поэтому. Не насилуй себя. Я же вижу, как ты вздрагиваешь и зависаешь каждый раз, как я к тебе прикасаюсь. - Говорю же, я просто не слышал, как ты подошёл. «Что за бред?» - А я и не только про сегодня, - Екатеринбург мнет в руках пустой картонный стаканчик, словно тот в чём-то повинен. «Неправда ведь. И совсем не каждый раз». - Но я же тебя не отталкиваю. Да, я хоть раз говорил за это время, что меня что-то не устраивает?! Костя только устало вздыхает, качая головой, и поднимает на Юру больной взгляд: - Ты самый замечательный. И то, что ты идёшь мне навстречу… Это в сотни раз больше того, о чём я мог хотя бы мечтать. Только … Ты ведь меня полюбить не сможешь. «Так вот, чего тебя весь месяц из огня в полымя кидало» - начинает доходить до Татищева вся соль ситуации. Он только успевает открыть рот, как Костя жестом его останавливает. - Пойми, пожалуйста. Ориентация это намного больше, чем предпочтения в сексе. И это не то, что ты можешь решить или выбрать, Юр. Ты можешь триста раз быть ко мне благосклонным, но, если тебе неприятны прикосновения парней, то ничего ты с этим не сделаешь, - объясняет ему Екатеринбург, как малолетнему ребёнку. А у самого глаза стеклянные и там такая чёрная дыра, что Юру в клочья рвёт. С этих глаз, с судорожно сжатых пальцев, с тихого сдавленного голоса. С того, что Костя сам добровольно кладёт голову на плаху и заботливо подаёт топор. Татищеву безумно хочется встряхнуть его за плечи, чтобы оклемался, чтобы в пустом взгляде хоть какая-то искра жизни появилась. «Блядь, лучше психуй, плачь, наори! Только не надо этого, вот, больного смирения!» - Не каких-то абстрактных парней же … Хочешь сказать, не смогу? – с вызовом произносит Челябинск. Уралов только удивлённо моргает в ответ и смотрит так, словно видит в первый раз: - Ты что, хочешь, чтобы я взял тебя на слабо, что ты не сможешь стать геем? - А, может, и хочу! Костя хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег: - Это… Это так не работает… Ты не можешь просто взять и перестать дышать кислородом, заменив его на угарный газ … Даже если очень захочешь. Юра готов был поспорить. У него это и так почти получилось. Не без последствий. Но, как факт … - Посмотрим, - упрямо выдаёт Челябинск Татищев умел меняться. Из небольшого городка он довольно быстро превратился в крупный промышленный центр, а потом, ещё быстрее - в болезненного туберкулёзника. В общем, преображения - явно его конёк. Он внезапно поднимается, перегибаясь через стол. Хватает Костю одной рукой за ворот рубашки, второй – вцепляется, тянет за волосы, заставляя запрокинуть голову. У Уралова судорожно дёргается кадык. И целует, резко, сталкиваясь зубами. С какой-то злой решимостью сминает губы Екатеринбурга, кусает, словно от боли тот должен, наконец, очнуться и прийти в себя. У Кости мир летит к чертям. Он только, широко распахнув глаза, пытается осмыслить, что Юра… его целует … сам! И глупое сердце не в силах это вот так просто переварить, бьётся шумно, неровно, сбиваясь с ритма. Челябинск проникает в его рот, проводит по нёбу, короткими порывистыми движениями заплетает их языки в причудливом влажном танце, забирает себе Костю целиком, забирает то, что и так уже давно только его по праву. И в этом поцелуе, в искусанных губах, в лёгком металлическом привкусе крови (кажется, он всё-таки разбил губу или себе, или Екатеринбургу. Впрочем, какая теперь разница)… В этом надломе и руках Юры, которые крепко держат, не давая шанса отстраниться, находит выход то напряжение, которое копилось весь этот, странный для обоих, месяц. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша в губы напротив. Глаза у Челябинска чёрные, почти угольные. Косте кажется, что это очень тёплый цвет. Честно, он бы с любым мог поспорить… - Юр, мы не одни, - шепчет он на грани слышимости. Екатеринбургу, на самом деле, наплевать. Он бы без проблем выгнал отсюда, к чёртовой матери, и всех посетителей, и даже хозяев кофейни, если потребуется. Да что угодно. Только он очень сомневается, что Юра готов к таким каминг-аутам. - А? Чего? – к Татищеву понемногу возвращается понимание реальности. Кафешка вокруг них никуда не исчезла сама собой. Вон даже тот же сраный цветок в вазочке стоит … В помещении только как-то подозрительно тихо. Бариста, официантка, несколько школьниц, за столиком у стены, и мужик, зашедший после ночной за стаканчиком эспрессо, и без того заинтересованно слушали этот местами вообще не тихий диалог. А теперь охуевали по полной программе, наблюдая сцену с поцелуем. Челябинск, отчаянно краснея, хлопает себя ладонью по лбу. - Ой, простите, что мешаю. Просто это так мило. Можно с вами сфотографироваться? – влезает одна из старшеклассниц с румянцем на щеках и горящим взглядом, подходя к их столику. - Съеби, пожалуйста, отсюда нахрен … - обречённо стонет Юра, прикрыв глаза ладонью. Обижать женщин и детей вообще не в его правилах. А тут – два в одном, но «вашу ж мать!» Костю пробирает на смех с настолько смущённого Татищева. В этом весь Юра. Ему бы стоило набить себе на обеих руках по татуировке. На одной – «слабоумие и отвага», на второй – «сгорел сарай, гори и хата», как два девиза по жизни. Самому Уралову, положа руку на сердце, не стыдно вообще ни разу. Но такой Челябинск – это отдельный вид искусства. - Маш, я тебя не прощу, что мешаешь! Не видишь что ли, и без тебя есть чем заняться, - раздраженно шипит вторая школьница, утаскивая подругу от них за локоть, - Вы ее простите, она у нас слегка двинутая на эту тему. Продолжайте. «Мило? Продолжайте?! Да что творится в неокрепших мозгах этого подрастающего поколения…?» Юра убирает руку от лица, встряхивает головой. «Да насрать! Что вы мне сделаете?! Все всё видели, слышали? Молодцы, а теперь идите нахуй …» Он смотрит Косте в глаза прямым взглядом, усмехается решительно и зло. Потому, что он всё решил, потому, что со всем разберётся, докажет другу, что ради него способен на что угодно. Челябинск с каким-то подорванным азартом думает, что, кажется, добровольно вписывается на шоу «Кто хочет стать пидарасом». И ему похуй, кто что подумает. Вот вообще … совершенно. Екатеринбург застывает под этими глазами, с радостным ужасом понимая, что Юра идёт ва-банк. Потому что Юра – из тех людей, которые ради друга последние трусы отдадут … Похоже, что в любом контексте. Костя прекрасно знал, Юра умел быть благородным, любил широкие жесты. Ему даже казалось, что если самому от этого херово, если ради поступка идёшь на жертвы … «Это ж ещё сильнее, вот это настоящая преданность. Когда сам раненый хрипишь, но тянешь друга с поля боя» - вспоминает Екатеринбург сказанные когда-то Татищевым слова. Юра жил такими моментами, считая, что только они и есть настоящие, что только они и могут что-то рассказать о человеке. Как у Высоцкого, там где: «Парня в горы бери, рискни. Не бросай одного его. Пусть он в связке одной с тобой, Там поймёшь, кто такой» Костя буквально видит, как Челябинск канатами связывает их двоих. «А, когда ты упал со скал, Он стонал, но держал» - проносится строчка из песни в голове Екатеринбурга. И сдавливает что-то в горле оттого, что этот … самый лучший, самый родной придурок был готов отчаянно лезть ради него на амбразуру. «Не стоит, Юр» и «Ничего из этого не выйдет» застревают где-то на голосовых связках, не в силах найти выход наружу. Потому что Косте так безумно хочется поверить в невозможное, поверить этой глупой решимости, вверить Челябинску свою жизнь, всего себя. И надеяться, что, прыгая со скалы, они взлетят, а не разобьются. Потому что Юра будет рядом, потому что Юра держит за руку и говорит … что законов физики не существует. Это глупо и так по-детски. Костя не верит ни в чёрта, ни в бога. Он не верит в сказки. Не верит, что можно захотеть и достать с неба солнце. Он давно уже большой мальчик, но сейчас … так отчаянно хочется верить, что Юра сможет его полюбить в ответ.