Вместе

Неоновая вывеска переливается огнями, играет отбликами в лужах, оставшихся после дождя. Ночь сегодня гадкая, промозглая. Сырость заползает за ворот и липким холодом скользит по спине. Юра бросает под ноги очередной, какой уже по счёту, окурок. Вдавливает носком ботинка в грязь возле бордюра. Под ногой противно чвакает. Умно, ничего не скажешь... Зачем только добровольно обувь пачкать? Хотя, уже без разницы. Татищев и без того чувствует себя грязным. Особенно, учитывая, что он намеревается делать. Челябинск передёргивает плечами, выбивает из пачки следующую сигарету. Оценивает навскидку, сколько осталось. Не так и много. Вот, скурит всё... Тогда и пойдёт - даёт он себе очередной зарок. Если честно, он давно уже стоит через дорогу от клуба. И никак не может зайти. Ходит взад - вперёд под фонарём и мелкой моросью, от урны до скамейки и обратно. Наблюдает, как какие-то люди входят и выходят из заведения. Курит как проклятый. И никак не может заставить себя подойти к дверям. Вообще, вся эта ситуация была откровенным жестом отчаяния. Мерзкого такого. Давящего под диафрагмой. Потому что... а что ещё остаётся делать? В теории, наедине с собой, ничего не получалось. От слова совсем. А рвануть сразу на амбразуру, конечно, можно. Только, положа руку на сердце, Юра боится. Нет, не Костю. А того, что сам попытается пойти ... "на близость". Назовём это так, ладно? И ничего у него не получится. Чисто физиологически. Татищев не хочет представлять, но всё равно отчётливо осознаёт, какой больной и неловкий для всех момент может получиться. Он не готов ставить эксперименты на Екатеринбурге. На себе - сколько угодно, но не на нём. Это слишком жестоко. С Кости и так более чем достаточно. Всего. И больной любви, и страхов, и загонов, и чувства вины. Поэтому Челябинск хочет быть уверен, что, если дойдет до дела, у него всё получится. Ни фотографии, ни порнуха ничего не дали. Но, это ведь ещё не конец света, правда? Потому что... Ну, может, вживую оно как-то иначе ощущается. Может, если в руках живой человек ("Пусть и мужик...О, Господи! Какой же пиздец") ...то оно по-другому? "Как минимум, стоит проверить, прежде, чем руки опускать". Вот, Юра и мечется перед гей-клубом, косо поглядывая на парней, которые туда заходят. Кто один, кто с "другом". Он замечает, что никто не позволяет себе на улице даже за руки взяться. Оно и верно. Можно и пиздюлей выхватить, если "чёткая пацанва" увидит. Ладно, он уже никого не осуждает. Старается не думать, что сам буквально недавно мог наговорить всякого. И хорошо, если не в морду дать. Просто... Пытается представить, хоть кого-то из них ... У себя на коленях? В руках? Или самому нужно на кого-то залезть? Что ему вообще делать? Да, ему нужно кого-то склеить и позажиматься. Нет, переспать с первым встречным он не готов. Вот, встанет... и окей. Можно сматывать удочки и лететь к Косте. Перед каким-то пацаном ему за свой побег вряд ли уж очень стыдно будет. Только, как кого-то "снимать" в гей-клубе? Выпивкой угостить? Сразу у толчка ловить? Может, одеться нужно было как-то более вызывающе? Ну, Челябинск перебрал весь шкаф. И во всём был похож на гопника из-за гаражей. Сам на себя Татищев, наверное, и не посмотрел бы. Но, если Катюша на него повелся... Может, на мужской вкус он и ничего? Погрязнув в своих мыслях, Юра не замечает, как начинает тлеть уже фильтр сигареты. Гарь горчит в горле, его скручивает надсадный кашель. "Бля. Вот тебе и курильщик со стажем..." Он разгибается, поднимает голову. И видит, как в его сторону от дверей в заведение направляется мужик. Судя по форме, охранник. Решительно так направляется. - Вали отсюда, чмо подзаборное, - пока спокойно, но угрожающе произносит бритоголовый, - Или думаешь, непонятно, что ты вход пасёшь?! Знаю я вашу братию. Ловите, кто слабым выглядит. А потом трупы на заброшенных стройках находят. - Что? В смысле? - не догоняет Юра. Какие "трупы"? Кого он "пасти" может? И зачем? - Не надо мне комедию ломать. Ещё скажи, что сам здесь позависать хотел. Да, по тебе за километр видно, что ты не из этих! Можешь давать отбой своим дружкам. Где бы они тебя ни ждали. Сегодня мокруха отменяется. Если не съебёшь через минуту, я ментов вызываю. Мужик явно не шутит. А Татищев откровенно в растерянности. Он что, правда, похож на одного из тех, кто пидоров ("Ладно, геев. Или гомосексуалов? Гомосексуалистов? Как это по-нормальному вообще?") по подворотням гасит...? Может, и похож. Вспоминая, сколько Костя молчал и боялся сказать. Наверное, неспроста. Конечно, Екатеринбург за свою жизнь мог не опасаться. Он, как минимум, объективно сильнее Юры. "Но... Он что, ждал...Чего? Что я его ударю? Возненавижу? Перед всеми опозорю, всем распизжу?" У Татищева что-то под рёбрами сдавливает. "Неужели, правда? Катюш. Я бы никогда с тобой так не поступил. Хоть геем ты окажись, хоть кем ещё". - Чего завис, еблан?! Или я что-то неясно сказал?! - охранник вполне непрозрачно намекая, тянет руку к поясу с кобурой. Нет, у него не огнестрел, наверное. Но и из травмата получить тоже не улыбается. - Да, я же...Я не... И, вот, что ему делать? Как-то доказывать, что он - голубой? Засосать этого мордоворота в дёсна? И кому доказывать? Ему? Себе? Челябинск не знал, что хуёвое настроение, оказывается, можно испортить. Он и без того извёлся, не в силах решиться на что-то. А теперь, и подавно, никаких моральных сил спорить и прорываться в коллектив местных пидарасов не остаётся. Он досадливо кривится. - Понял. Не кипишуй, мужик. Сваливаю. Юра натягивает капюшон, засовывает руки в карманы. Съёбывает нахуй. В ночь глухую. _______________________________________ Под ботинками противно хлюпают лужи. "Супер. Ещё и ноги мокрые будут. До полного комплекта". Юра поначалу пытался выискивать во всей красоте местных дорог куски асфальта. Потом забил. Разобрать в темноте, куда становиться, та ещё задача. Ещё и фонари горят через два на третий. "Хоть бы свет сделали, уроды. Если уж бюджет на дороги разворовали". Из мыслей Татищева вырывает сдавленный хрип. И глухие звуки ударов. Он эти звуки знает. И знает слишком уж хорошо. За столько лет много всякого было. Кого-то пиздят. Скорее всего, ногами. Юра озирается по сторонам. Вглядывается в полумрак. Глаза уже привыкли к темноте. Только благодаря этому он замечает какие-то силуэты и возню в глухом проулке слева от дороги. Ему, в целом, всё равно. Наверное. Просто не совсем же он тварь, чтобы пройти мимо, когда в ЕГО городе, кого-то убивают. Самому получить, конечно, не хочется. Но ситуации бывают разные. Он, всё равно, так просто не откинется... чего уж. Челябинск из-под света уходит в тень, подходит ближе к дому, скрываясь за углом здания. Выглядывает, оценивая обстановку. Его не замечают. Темно, и двое нападающих явно увлечены процессом. Юра окидывает взглядом дом и тротуар, ища, чем бы можно уебать. Ветки под деревом - всё сплошная мелочь и труха. Отодрать от скамейки перекладину - сразу услышат. Крышку от люка... ещё попробуй выковырять. "Да, что за непруха?! Тут бы нормальную арматуру..." Адреналин разгоняет кровь по венам. Очередной крик из-за угла заставляет мозги работать быстрее. Татищев шарит глазами по округе. Натыкается на обломки кирпичей возле стены. "Боже, храни наших долбоёбов - коммунальщиков и разваливающиеся хрущёвки". Он выбирает относительно целый, взвешивает на ладони, прикидывая, достаточно ли тяжёлый. "Сойдёт. Конечно, только с близка нужно. Ладно. Значит, придётся без ошибок". Медлить больше нельзя. Юра резко, по возможности тихо, вылетает из-за угла. Хотя бы одного сразу вырубить, тогда ещё есть шанс. Обломанный кирпич со всей дури прилетает в чью-то голову. Насмерть, не насмерть...не суть. Главное, что мужика скашивает. Второй, конечно, тут же замечает Татищева. "Ну, разумеется..." Юра огребает в солнечное сплетение. Дыхание спирает. Но ему не привыкать. Он задерживает воздух на вдохе, чтобы не согнуться пополам. Бывало и сильнее. Не теряя ни секунды, прописывает в челюсть, добавляя удару хлёсткости поворотом бедра. Здесь бы вспомнить тренера по боксу, куда Татищев ходил лет двадцать назад. Понятие "вложиться в удар" было доведено до автоматизма. Недоносок явно не ожидал, что не только он кого-то бить будет, но и сам может огрести. Ловит звёзды перед глазами. Челябинск умеет драться, ладно? Давно не приходилось. Но, если вы в детстве научились ездить на велосипеде, уже не разучитесь. Юра, может, и не был амбалом. И нокаутирующие...без кирпичей, у него не получались. Зато он шустрый и техничный. Это компенсирует. Татищев хватает гопника за грудки, бьёт основанием ладони под нос. Не смертельно, но дико больно, и крови много будет. И, пока тот не пришёл в себя, резко сгибает за плечи, буквально насаживая животом на удар с колена. Колени у Челябинска острые. В шортах он смотрится по-дурацки. Но хоть где-то это оказывается плюсом. Потому что мужик хрипит и всё-таки отключается от болевого шока. Юра скидывает его на землю. От адреналина неслабо кроет. Мир вокруг приобретает нехарактерную резкость, пульс отдаётся набатом в голове. Он моргает, сжимает - разжимает кулаки, стараясь успокоиться. Не всё ещё закончено. Фигура на полу, та, которую избивали, сипит, но пытается подняться хотя бы на четвереньки. "Ну, похоже, живой. Уже неплохо". - Ты как? Не помираешь? От Татищева дёргаются в обратную сторону. Оно и понятно. - Не бзди. Я не с ними заодно. Встать можешь? - П-попробую, - доносится с пола. Пацан. Пиздюк совсем ещё. Лет семнадцать на вид. Хотя, кто его разберёт, практически в темноте. Юра присаживается, закидывает чужую руку себе на плечо, сам под рёбра подхватывает, помогая подняться. Парень шипит от боли. "Ребро сломали? Или что ещё...?" - Терпи. Отсюда валить нужно. Я не уверен, что первого не грохнул. Потом хер докажешь, что самооборона, - говорит Челябинск. И тянет за собой еле передвигающего ноги подростка. Худо-бедно попетляв по проулкам и найдя открытую дверь в подъезд, Татищев вваливается туда со своей поклажей. Прислоняет к стенке. Парень тут же понемногу сползает, оседая на пол. - Ладно, сойдёт. Здесь не сразу найдут, даже если искать будут. Тем более хвоста я не заметил, - он подпирает дверь изнутри, удачно оставленными "чистоплотными" жильцами, мешками со строительным мусором. Подъезд, как подъезд. Даже кое-как светит не спизженная, что редкость, старая жёлтая лампочка под потолком. Юра, наконец, может хотя бы разглядеть, кого он спас. Действительно подросток. Худой, даже тощий. Откровенно пидарцеватый. С крашеной чёлкой и серьгой в носу. Где-то Татищев его видел. Пацана колотит крупной дрожью. Едва ли он вообще понимает, где он и почему. - Как тебя зовут? - Челябинск пытается привести того в адекватное состояние. Включить понемногу мозги, заставив отвечать хотя бы на простые вопросы. - Лёша... - Хорошо, молодец. Я Юра. Живёшь далеко? - Полчаса на маршрутке где-то, - подвисая, всё же отвечает парень. Татищев прислушивается, пытаясь понять, хрипит тот просто от ушибов или всё-таки пробито лёгкое. Кажется, нет. Слава богу. - Херово. Попробуй глубоко вдохнуть. Лёша выполняет. Послушный парень. И психика крепкая. Не истерит, пытается делать, что нужно. Он, глядя на Юру, вдыхает, наполняя лёгкие воздухом до предела. Больно немного, но в целом, терпимо. Ноет всё тело, но конкретно резкой боли при дыхании, кажется, нет. - Всё. Выдыхай. Жить будешь, - констатирует Юра, присаживаясь перед ним на корточки. И вспоминает, где видел. Буквально минут двадцать назад. Возле клуба. Только его оттуда развернули. Потому что и без паспорта понятно, что совсем ещё сопляк. - Телефон с собой? Не отобрали? - Зачем телефон...? - Что значит "зачем"?! Предкам твоим позвонить, чтоб забрали. Лёша зажимается ещё больше, пытаясь, кажется, просочиться сквозь грязную стену. - Не надо родителям... - Почему это? Подросток голову опускает, прячет глаза. -Да, меня отец ещё похлеще этих вот отпиздит. Если узнает, где и за что выгреб. - Ты про гей-клуб что ли? Мальчишка дёргается, как от удара. - Откуда...? - Видел тебя, когда мимо проходил, - отвечает Юра. "Ага. Мимо проходил...Так бы и сказал, что битый час у входа торчал, а зайти зассал". Но признавать такое неловко. Малолетка, вон, не побоялся. Хоть и не пустили в итоге. А он - взрослый мужик, не решился. Словно ему в пасть ко льву лезть нужно было. Глядя на испуганного придурка, готового, кажется, опять выхватить по первое число, Татищеву становится стыдно. За то, что раньше представлял себе геев какими-то ненормальными извращёнными ублюдками. Вон - сидит на грязном полу и дрожит. Горе луковое. - Не бойся. Лёш, я тебя не трону. Пацан недоверчиво на него смотрит. Не верит до конца. "Что же он такой шуганный?" Челябинск, решив, что перепачкаться сильнее ему уже не страшно, усаживается прямо на пол у стенки рядом с мальчиком. - Что? Всё настолько плохо с родителями? - Да, они и не знают точно. Догадываются, наверное. Отец от этого вечно срывается и орёт, - шмыгает носом парень. - А мать? - Не знаю. Я никому не говорил. Боюсь ужасно. И, как видишь, не зря... Я ведь. Знаешь, пытался сам себя убедить, что не гей. Только херня всё это. Не получается. Вот, пытался в клуб попасть. Хотя бы увидеть воочию, что не я один такой... такой вот, - Леша с каким-то отвращением указывает на самого себя, - А потом, те - двое. Я думал, так в подворотне и останусь. И...честно? Я почти не против был. Может, и неплохо. Убили бы, как паршивого щенка, за гаражами. И всем бы лучше было. У пацана плечи трясутся. Глаз не видно, но и так понятно, что он ревёт. И, похоже, Юра невольно стал первым, кому тот признался. "Эффект случайного попутчика, или как его там". Челябинску парня откровенно жалко. "Какая же там дыра в башке, что и умереть не страшно..." Он сгребает мальчишку за плечи к себе на грудь. " Утешать ревущих пидарасов теперь, что...моё новое призвание?" - с иронией замечает он грустную, на самом деле, закономерность. Нет, он не злится. И ему даже не противно. Только неправильно всё это. Что такие дети, да и не только дети, чего уж... настолько затравленные, что сами себя ненавидят. Мальчишка ведь ненамного старше его Серёги. А если бы тот вдруг оказался...? Нет, упаси бог, конечно. Хватит Юре в жизни голубизны. Но, если всерьёз... За сына. Да, за любого, каким бы ни был, он кому хочешь глотку бы перегрыз. А этот, вот, похоже, совсем потерянный... - Лёх, ты не прав. Никому бы от этого легче не было. Не думаю, что между мёртвым сыном и сыном - геем, твои родители выбрали бы первое. Татищев говорит уверенно. Потому что сейчас по-другому нельзя. А сам... Только надеяться может, что прав. Потому что, на самом деле, по-разному может быть. И родители далеко не всегда - те люди, которые ни за что не отвернутся. Печально, но факт. Лёша только судорожно сжимает на груди ткань Юриной куртки, мотает головой. - Да, на кой чёрт я кому-то сдался? Я сам себе противен. - Мне - нет, - спокойно говорит Челябинск, придерживая за дрожащие худые плечи. - Честно? - Да, честно, - и, на удивление, это правда, - Знаешь, ещё месяца два назад плевался бы. А сейчас, нет. Не скажу, что полностью понимаю, но не противно. Такие, как ты, имеют полное право на жизнь. И на любовь, пожалуй, тоже. Татищеву очень хотелось бы знать. Каково же было Косте принять себя. Был хоть кто-то рядом, чтобы поддержать? Где черти носили самого Юру, когда нужен был? Нестерпимо хотелось сейчас позвонить Уралову. Хотя бы услышать, что тот в порядке. Нет, Челябинск понимает, что все проблемы с принятием себя, наверное, уже за года и мхом поросли. Момент, когда Екатеринбург крыло, как этого мальчишку, скорее всего, давно прошёл. А его рядом не было. Потому что Юрочка - сраный гомофоб. И ничего дальше своего носа не видит. Особенно, если не хочет. - Почему... Почему ты передумал? - вырывает из мыслей надломленный голос Лёши. Ему важно знать. Знать, как вообще кто-то может такое принять. Может, тогда и его смогут? Если, вот, он - человек, который всё-таки признал, что ... это не шизофрения и блядство. И не нужно никого лечить электрошоком. Челябинск усмехается. - У меня лучший друг геем оказался. Пришлось пересмотреть взгляды. Потому что... Знаешь, он самый замечательный человек, которого я вообще знаю. Самый честный, добрый и преданный. Мы много лет вместе, и в огонь, и в воду. Не мог же я от него отвернуться. Кстати, ещё в чём прикол... Он меня, оказывается, любит... - Серьёзно? И ты...что? - Сам не знаю, - признаёт Татищев, - но, наверное, сделаю всё возможное, чтобы ему больше страдать не приходилось. - Ему с тобой повезло...- грустно улыбается парень. - Спорно. Тут уж, как посмотреть... Я-то не гей. - Всё равно. Ты его хотя бы принял. Это дорогого стоит. Мне-то уж поверь. - Лёш, послушай меня, - Юра в шутку пихает его плечом, - мир не чёрно-белый, и жизнь кончается не завтра. Обязательно найдутся люди, которые примут тебя любым. Не нужно сразу всем вываливать, если не готов. Но найдутся и те, кто поймут. И даже, кто полюбит. Я понимаю, у нас в стране это сложно. И даже опасно. Но это не конец света. Человек, такое существо, что ко всему приспосабливается. "Вот это я выдал... Может, пойти на горячую линию психологической поддержки работать? Для суицидников. Или для пидоров. Или для пидоров-суицидников..." - Спасибо. Я попытаюсь в это верить, ладно? Не зря же ты за меня дрался. Будет, как минимум, некрасиво теперь просто вскрыться... - смеётся парень, - Кстати, ты сам как? Не ранили? - Да нет. Хуйня. И не в таких передрягах бывали. Считай, просто размялся. Ты телефон-то давай. Родителей всё равно вызывать придётся. И домой ехать тоже. Не здесь же оставаться. Не волнуйся, я тебя не сдам. Даже напизжу чего-нибудь красиво. Так что ещё переживать и радоваться, что живой, будут. Юра подмигивает Лёше, протягивая руку. Тот достает из кармана смартфон, ищет номер матери, отдаёт Татищеву трубку. Только одними губами беззвучно ещё раз произносит "Спасибо".