Вместе

Юра сидит на мягком диванчике в окружении треклятых подушечек. А по ощущениям - как на иголках. Прикусив изнутри щеку, косо поглядывает на баристу и официанток. "Лица, блядь, попроще сделайте... И молчите, блин, пожалуйста. Вот, просто... пожалуйста". Они снова втроём сидят. С Костей и Анютой. В том самом кафе. Собраться, наконец, вместе, конечно, стоило. И давно. Что бы ни было, они всё ещё друзья. Только вот... явно не здесь. Где весь персонал имел счастье лицезреть их с Екатеринбургом выяснения отношений и тот поцелуй. Челябинск, как мог, старался настоять на другом месте встречи. Только Пермь эту кофейню любит, вот и упёрлась рогом. Мол, по пятницам у них Медовик вкусный. Как объяснить, почему не стоит сюда идти, Татищев не нашелся. Рассказать всё Ане он был не готов. Да, и непонятно, что именно рассказывать, если честно. А теперь вот сидит, ковыряет десертной ложечкой медовик и чуть ли не молится, чтобы работницы кафешки, во всех отношениях милые девушки, перестали так многозначительно коситься на их троицу. Медовик, и правда, вкусный. Только, вот, вся ситуация вообще не сладкая. Аня вполне успешно забила на обиды, кажется, похоронив в памяти их прошлую встречу. Она вообще лёгкая. Легко даст по голове, взорвётся... И так же легко отпускает ситуацию. Юра ей завидует. Хотел бы он так же просто... На душе ... тошно, если честно. Тошно наблюдать, как Пермь снова мило улыбается Косте, как суетится вокруг, подавая сахар и подсовывая десерты, заглядывает в глаза. Нет, Челябинск не ревнует. Ни Аню, ни Костю. По крайней мере, не сейчас. Но всё это кажется до одури неправильным. "Ты ведь ничего не забыла, милая... Ни то, как он тебя обидел, ни то, что никогда не отвечает на твои знаки внимания. Ты ведь совсем не дура. Тогда зачем? Настолько любишь, что не можешь иначе? Что плевать на себя, на свою гордость?" Татищев всегда втайне завидовал, хотел оказаться на месте Екатеринбурга. Ведь только на него Анечка смотрела такими влюблёнными глазами. Сейчас не хочет. Потому что начинает осознавать... Что это всё вообще не сладко. Уралову ведь на неё не наплевать, отнюдь. Он подругу любит, всегда защищал и помогал в трудную минуту. И он прекрасно видит, что этого мало. Что ей нужно совсем не это. - Костик, тебе ещё кофе заказать? Ты почти допил, а торт остался. Не в сухомятку же... - Пермь мягко улыбается. И в этой внимательности к деталям, в этой заботе столько всего невысказанного. - Нет, спасибо, Ань. Я, если честно, есть не очень хочу, - Костя скомканно отказывается, отводит взгляд. Со стороны выглядит, словно он смутился. Того и гляди мило зальётся румянцем. Только, вот, Челябинск наконец понимать начинает. "Ты не смущён. Так ведь? Ты себя виноватым чувствуешь...что не можешь дать того, что ей нужно..." Юра сидит вроде как вместе с друзьями. На самом же деле чувствует себя сторонним наблюдателем за всем этим больным фарсом. Курить хочется безумно. И срочно. И плевать, что последняя сигарета была буквально минут пятнадцать назад. Потому что...ситуация-то зеркальная. Почти. Челябинск, притихнув, только переводит взгляд с Ани на Костю. Крутит в голове все возможные и невозможные решения этого уравнения. И не находит. В финале всё равно получаются полтора дровосека или какая-то хрень с десятизначным числом в периоде. Очень хочется поделить на ноль. И закончить, если не весь творящийся пиздец, то хотя бы этот паршивый день. Татищев , абстрагируясь от того, что происходит между ним и Екатеринбургом, пытается разобраться, что могло бы быть у Перми с Ураловым. К примеру. Какой финал вообще возможен? Мог бы Костя попытаться сойтись с ней? Наверное, мог. Если бы не был так безнадежно влюблён в Юру. Смог бы целовать Аню и пытаться дать ей те отношения, о которых она мечтала? Возможно. Даже мог бы пойти у девушки на поводу, даже устроить пышную свадьбу. Только одна нестыковка. Екатеринбург - гей. И как... как вообще может выглядеть потом их "семейная жизнь"? "Прекрасная" пара... ничего не скажешь. На одном сострадании и долге многого не построишь... Пожертвовать враз своими мечтами - это одно, всю жизнь исполнять чужие - совсем другое. Как бы ни был человек дорог...если каждый день с ним - насилие над собой... Сколько потребуется времени, чтобы начать закрываться в себе, "задерживаться на работе" и "не слышать звонков"? Когда отдаешь всего себя, когда жертвуешь ради кого-то всем... Остаётся только пустота. А из неё потом являют себя лишь равнодушие и жестокость. Любовь и забота из пустоты не рождаются. Там для них уже не остаётся...ничего. А в финале... В финале в дураках - все. И кто виноват? Тот, кто поверил в фальшивую внезапно сбывшуюся мечту? Тот, кто не смог быть жесток, но честен и подарил надежду? Такой себе подарок... После которого рваться все будет долго, кроваво и мучительно для всех... - Юр... Всё хорошо? - вырывает из раздумий голос Екатеринбурга. Костя с тревогой смотрит на него. Беспокоится. Наверное, лицо ушедшего в себя Челябинска выглядело красноречиво...весьма. Юра глаза отводит. Смотреть на Уралова сейчас выше его сил. Попросту...невозможно. Татищев не может. Физически не может... больше здесь находиться. Потому что внутренности скручивает, выворачивает кишками наружу. - Мне срочно отойти нужно. На заводе какой-то аврал, - неубедительно врёт, борясь с комом в горле. Хватает куртку, вылетает из кафешки как ошпаренный. Татищев обшаривает глазами улицу, машины... Такси стоит совсем недалеко. Болотного цвета Ланос. Вот! Он-то Челябинску и нужен. Везение, не иначе. Юра без промедления запрыгивает на переднее сиденье. - Поехали. - Мужик, ты обалдел? Я вообще-то пассажиров жду, которые мотор заказывали, - опешил водила. - В два раза больше заплачу. Поехали. - Допустим. И куда тебе? Татищев мысли собрать в кучу не может. Определиться, куда ему нужно, - тоже. Ему никуда не надо, нужно только "откуда". Из дверей кофейни показывается Екатеринбург. Глазами ищет Юру. Волнуется. Конечно... разумеется, он понял, что с ним какая-то хрень приключилась. И дело вообще не в работе. Вот и попёрся следом. Только Челябинск сейчас не может, не знает... Что...что вообще можно сказать? Уралов его всё же замечает через пассажирское стекло. "Почему, мужик... просто, блядь, почему у тебя машина без тонировки?!" - Твою мать! Езжай давай! Прямо! - рявкает на таксиста Татищев, судорожно блокируя дверь изнутри. Машина срывается с места, рыча от пробуксовки. Водила всё же не стал тупить до последнего. В 90-е ещё таксовал. Когда нужно срочно валить...значит, нужно валить. Юра сжимает челюсти и кулаки, пытаясь взять себя в руки. Пытаясь не смотреть, не заметить, как Костя с растерянным видом стоит на тротуаре и провожает взглядом уносящийся в неизвестном направлении Део Ланос. __________________________________ Вокруг мелькают дома, офисные центры, магазины, встречный поток машин. Мир окунули в серую краску. Да так и оставили. И хорошо. Не надо ярких красок. Татищеву они сейчас не нужны. Невыносимы. Он просит остановить машину. Сует деньги в руку таксисту. Сколько? Он даже не считает. Выходит где-то на окраине, среди однообразных панелек и гаражей. Он потом поймёт, в каком он вообще районе. Это не важно. Зрение какое-то туннельное. Выхватывает из окружающего мира только покосившуюся лавку, вокруг которой щедро насыпаны окурки. Юра мешком бухается на скрипнувшие под ним доски. Он не знает, который час, сколько он здесь сидит. Всё это время держался как-то... внезапно все силы кончились. Оставляя сосущую пустоту внутри. - Что же я творю? Костян, ... что же я творю...? - оседает хриплым выдохом в никуда. "Хотел поиграть в героя? Молодец! Доигрался!" Кому он этим мог сделать лучше? Не хотел быть жестоким? Не смог оттолкнуть? А это разве не жестокость? Давать надежду на то, что по определению невозможно... "Проигрался, блин, в благородство... Устроил весь этот фарс". Не смог пройти мимо умирающего от жажды, "из сострадания" попытался напоить водичкой. Солёной правда. Потому что... а какая была... Да, смотреть как страдает дорогой сердцу человек - больно. Можно отдать последнее. Только вот, нельзя отдать то, чего у тебя нет. Приятно...чего уж скрывать, приятно было чувствовать себя эдаким спасителем. Приятно было совершать маленькое чудо, когда Екатеринбург внезапно успокаивался, таял от любых прикосновений. Только...а дальше-то что? А ничего... Юра пытался Костю отогреть, сберечь. Только руки у него всегда были дырявые. И вместо поддержки получалось только вечно наступать на больные мозоли. "Ты ведь понимал, Катюш...? С самого начала понимал, что всё это бессмысленно. Потому и сдерживался, не смел тронуть? Отказаться не мог...терпел все мои "эксперименты", которые только по старым ранам наждачкой проходились". Челябинск курит, бог знает, какую по счету сигарету. Не чувствует уже ни вкуса, ни даже горечи. Злится на себя за откровенную тупость. "Простота - хуже воровства". И правда, с такими "благими намерениями" можно многого наворотить. Он словно прохожий, который заглянув в больницу, решил накинуть халат и, притворившись хирургом, поковыряться в чужих кишках, не зная даже базовой анатомии. Придурок, который... "Я же хотел, как лучше". А получилось, как всегда. "Нужно было с самого начала... Не хернёй страдать, а правда быть другом. Не орать, и потом целоваться... Быть сильнее своей жалости, умнее. Просто понять, дать время, подумать, что действительно будет лучше для Кости". Татищев со злости тушит бычок о тыльную сторону ладони. От боли жмурится до звёзд перед глазами. Плевать. Так дышать легче. Легче, когда физическая боль перекрывает судороги воспалённого сознания. "Ты ведь ещё тогда... Предлагал всё забыть и остаться друзьями. Ты всегда был прозорливее меня, Кать... " Он должен был не на амбразуру лезть, не ковыряться в старых ранах, не подсаживать Уралова на свои прикосновения и ласки, как на героин. Выслушать, принять... И отойти в сторону, дать пережить, переболеть, прийти в себя, со временем найти того, кто сможет дать ему то, что Юра не способен. Оставаться другом, а не палачом, который рубит тупым топором, при этом убеждает себя, что это всё из сострадания. Телефон в кармане куртки разрывается от звонков. Челябинск не может даже достать его и посмотреть, кто звонит. Потому что знает и так. _________________________________________ Татищев отправляет детей погостить к Данису. Потому что не вывозит. Серёге с Катей он в таком состоянии явно не лучший папка. Уфа, конечно, тот ещё раздолбай. Но Юра прекрасно знает, что за напускным разгильдяйством скрывается дотошный и серьёзный, как черт, Данис Михайлович. С ним детвора, как минимум, будет одета, накормлена и под присмотром. На все попытки выяснить, что вообще происходит, Челябинск только отмораживается. Во-первых, Данису явно не нужны их с Костей голубые трагедии. Во-вторых, Юра и сам для себя сформулировать не может, в чём, собственно, трагедия заключается. Только ощущает острую необходимость ... нет, не напиться. А забухать. Конкретно так. По-чёрному. Потому что внутри всё наизнанку выворачивает. И общая анестезия градусом попросту необходима. "Ну, или ёбните меня уже кто-нибудь по голове..." Татищев затаривается кучей всякого дерьма в баночках в соседнем к дому магазине. В табачном отделе просит блок сигарет, задумчиво на него глядит...и решает, что одного будет мало. К уходу в запой так-то подготовиться нужно. Он ведёт себя со стороны... почти нормально. Даже привычно отвешивает двузначный комплимент продавщице. Домой тащится на автопилоте. Прямо в обуви проходит на кухню, сгружая возле стола тяжеленные пакеты. Телефон в пустой квартире звучит, как всегда, невовремя и неожиданно. Проходится ножиком по оголённым нервам. Юра смотрит на экран, вздыхает, словно перед выходом на плаху. И берет трубку. Костя напролом не прёт... Хоть Челябинск и ждал допроса с пристрастием. Только осторожно выясняет, всё ли у него нормально. Татищев бесцветным голосом врёт, что ... "Да, всё зашибись". Опять плетёт что-то про завал на работе. И больше слов найти не может. В трубке повисает тишина. Только слышно через динамики неспокойное дыхание Екатеринбурга. Юра, вполне очевидно, отмораживается. Уралов не спрашивает ничего. - Я тебя чуть позже наберу, ладно Костян? - с напускной ненатуральной потугой на непринуждённость... - Конечно. Звони, как будет возможность... "и если будет желание" - повисает как бы между строк. Телефон разрывается тишиной, пропастью, которую Татищев организовывал собственноручно. "Так...нужно?" Только трубку никто не кладёт... Челябинск сжимает и разжимает руку, не решаясь коснуться экрана. И всё-таки завершает вызов. С досады пинает ножку стола, навредив этим разве что самому себе, и открывает первую банку. Всё! Шабаш! Он больше не вывозит. __________________________________________ Дни сливаются в сплошное серое месиво. Без начала и без конца. Мир замыкается в масштабах прокуренной кухни и продавленного дивана. Не в первый раз, если честно. Только тогда... В общем-то, всегда, Костя был той соломинкой, тем человеком, который приходил и, не слушая возражений, открывал окна, впуская свежий воздух, вытягивал за шкирку из этого болота. Теперь же рассчитывать на него было почти преступлением. Юра привык бесконтрольно пользоваться заботой друга. Не вникая, не запариваясь о причинах. Челябинск, да, тонул во всём том пиздеце, что творился в собственной бедовой голове. Только вот ... "Сам виноват. Хватит издеваться. Нужно, нужно уже его отпустить. Что ж так херово то ...?". И Челябинск с двойным упорством заливает себе в глотку дешёвую бурду. На банке было написано "Ром-кола". Но дрянь, она и есть - дрянь. Ну, и правильно. Хороший алкоголь нужен, чтобы почувствовать себя хорошо. Юре "хорошо" не нужно. А вот такая гадость... в голову ударяет сильно. И болит после этого голова тоже неслабо. "Вот, и ладненько..." И он пьёт. Пока не подступит к самому горлу. Потом его зверски тошнит. И, в целом, именно того и требовалось. Пока его выворачивает наизнанку в обнимку с унитазом... пока пустой желудок скручивает очередным спазмом, а блевать выходит уже исключительно желчью... мысли как-то уходят на задний план. И, не поверите, так действительно проще. Он просыпается то в обед, то ближе к вечеру. Стонет от того, что в голове гудит от тупой ноющей боли, простреливая в висок. Во рту вкус просто непередаваемый. Это бы хоть чем-то перебить. Татищев только плетется на балкон, собирая собой по пути все дверные косяки в квартире. Закуривает очередную сигарету. И не чувствует даже горечи табака. "Это я себе настолько вкусовые рецепторы куревом выжег...?" - скользит фоном мысль. Впрочем, ему без разницы. __________________________________________ Костя звонит иногда. Когда Юра чувствует себя не совсем вдрызг пьяным, он старается отвечать. Потому что, да ... он должен всё это закончить. Желательно, по-нормальному. А не изображать пафосный побег с показательным игнором. По-хорошему, стоило нормально поговорить. Не сбегать в туман без объяснения причин. Только вот... Костю с такого разговора переебёт знатно. "А я опять не выдержу. Не смогу видеть его таким... Я не смогу, ладно? Просто не смогу отшить его, глядя в глаза, и наблюдать, как его кроет. Снова натворю всякого. Чего угодно... только чтобы он не превращался в каменное изваяние с остекленевшими глазами. Кинусь обнимать, успокаивать. И всё опять по новой...". И поэтому... Трубку он берёт. Челябинск не уверен, что осипший с похмелья голос не выдаёт его с потрохами. Но пытается говорить ровно и уверенно, пытается нормально по-дружески общаться. Не получается. Потому что даже простое "Как дела?" становится больной темой. Татищев не может сказать правду про себя и боится узнать, как же там Екатеринбург себя чувствует на самом деле. И так ведь ясно, что никто из них не в норме. В итоге, Юра обходится общими фразами, сворачивает разговор под любым идиотским предлогом. И каждый раз чувствует себя подлецом. При любом раскладе. - Костян, мне тут кто-то в дверь звонит. Я тебе потом перенаберу. Ок? Всем понятно, что, в десятый раз подряд, это откровенный пиздёж. А Костя даже вопросов не задаёт. И Челябинск благодарен. Наверное. Потому что озвучить, что им нужно всё прекратить, просто выше его сил. - Ясно. Да, конечно. Хорошо. От этого тихого "ясно" Юре хочется позорно разрыдаться. Потому что ... Нет. Ничего не ясно. Скорее уж, полный мрак. И, если даже ему так хреново. То каково же тогда Уралову...? Челябинск проклинает свою, на самом деле, довольно бурную фантазию, которая подсовывает ему самые разные варианты того, что сейчас творится с Екатеринбургом. Он только очень хочет надеяться, что тот ничего с собой не натворит. Костя в бога не верит, Юра, в целом, - тоже. Но сейчас он практически готов начать молиться, чтобы Костя... "Пожалуйста, пусть только ничего с собой не сделает..." Со временем переболит, со временем должно стать лучше. И так будет, наверное, правильно. Только это не отменяет того, что Уралову, наверняка, сейчас пиздецки больно. И всё опять из-за него... Может, стать для него парой у Татищева и не получится, может это и не та любовь, которая была нужна... Но заставлять страдать одного из самых родных, самых лучших людей ... больно до одури. Только от игры в поддавки никому в итоге лучше не будет. Это нужно просто пережить. Только вот... невыносимо же... Единственное, единственное, что так хочется сказать. Единственное, что вертится на языке, Юра произнести не может. Кладёт трубку. "Катюш, родной, ты только держись. Мне тоже херово, слышишь...?" Челябинск подкуривает следующую сигарету. А что ещё остаётся...? ________________________________________ Когда и как его заносит в ночной клуб, Юра не особо помнит. Это случается либо в момент просветления от алкогольного тумана в голове, либо в момент помутнения сознания от глухой безнадёги. Впрочем, это мог быть один и тот же момент. Кажется, он вышел за бухлом, потому что кончилось. Поцеловал двери магазина. Потому что поздно уже, и алкашку не продают. И поехал туда, где выпить можно даже ночью. Кажется, так. Он не уверен. Как не уверен и в том, чем он вообще мог понравиться неприметной девице, которая сидит на соседнем барном стуле и потягивает коктейль. Она могла бы быть даже симпатичной...если бы хоть немного больше запарилась с одеждой и макияжем. Но, похоже, что на мишуру у неё нет ни времени, ни творческого вдохновения. А помятая рожа Челябинска сейчас - яркая иллюстрация к фразе: "выбор, сделанный от отчаяния". Ему явно сойдёт и так ...? Татищеву, действительно, без разницы. Ему вообще не особо и нужно что-либо. Но, когда, ему вполне прямо предлагают: "Поехали ко мне?", он кивает, задумчиво покачивая остатками бухла в стакане. Потому что... Не только Костя должен "переболеть" и успокоиться. Потому что и самому Юре пора отпустить ситуацию. Признать, наконец, что вся эта попытка в гейскую драму обернулась полным провалом. Вернуться к своим нормальным предпочтениям и перестать блюсти никому ненужный целибат. Вины за свою дурость перед Екатеринбургом это не снимет, как и сожаления, что снова и снова причиняет боль одним своим существованием... Но, кажется, должно помочь самому Челябинску осознать, что... всё. Финита ля комедь. И они едут. Юра расплачивается, оставляя помятую купюру на барной стойке, кто-то из них вызывает такси, девушка диктует водиле свой адрес. Всё получается... Да, нормально, как обычно, получается. Татищев за прошедшие месяцы уже и не знал, считать себя извращенцем или импотентом. Но нет. Как доходит до дела, всё идёт по проторенной дороге. И даже пьяный туман в голове не мешает стояку и физиологическому процессу. Девчонка оказывается неплоха собой и без комплексов. Уверенно лезет в штаны. Знает, чего хочет, и не особо этого стесняется. Юра такое вполне способен оценить. Они не играют друг с другом ни в любовь, ни в грубость. Два потерянных попутчика помогают друг другу снять стресс. Только и всего. Но и этого более чем достаточно. ________________________________________ Челябинск приходит в сознание через час. Возможно, через два. В любом случае, за окном всё ещё ночь. "Всё-таки отрубился после финала... Ну, всё как обычно..." - сетует на себя Юра. Кровать мягкая, девичья рука поперёк груди - вполне себе милое зрелище. А его накрывает удушливой волной. Жарко. И тошно. Если честно. Татищев мужественно терпит минут пятнадцать. Потом не выдерживает. Аккуратно, стараясь не разбудить, убирает с себя чужую руку с изящным запястьем и неброским, но красивым маникюром. "И чего не лежится. Придурок. Уже утром бы свалил..." - мысленно корит сам себя, попутно натягивая штаны. Это ощущается как бегство. В неверном свете луны причудливые тени прячутся, перетекая и изменяясь, по углам комнаты. На гадкой грани между опьянением и похмельем ему практически чудится, как они перешептываются, укоризненно глядя на его потуги не шуметь в поисках толстовки. "Блядь. Да, куда я её закинул?" Челябинск передёргивает плечами, пытаясь в темноте найти свою одежду. "Это как искать чёрную кошку в тёмной комнате..." И вздрагивает невольно, когда комнату заливает приглушённый, невыносимо яркий для глаз, свет внезапно включившегося ночника. Девушка трёт заспанные глаза, со скепсисом смотрит на замершего в дурацкой позе парня. - Ты совсем придурок? Чего сбегать посреди ночи, как преступник? - она зевает в кулак, - Мне от тебя ничего не нужно. И объясняться со мной на утро вообще необязательно. Тогда с чего такое бегство? Челябинск наконец обнаруживает пропажу. - Я это... Ну... Просто, - невнятно мычит, попутно натягивая кофту через голову. - Женат что ли? Юра хмуро смотрит на неё, сипло выдыхает: - Хуже... И сваливает. Без дальнейших расспросов. Уже идя по ночной улице, зябко запахивает поплотнее тонкую куртку, подкуривает на ходу. "Хуже..." Что "хуже", почему "хуже"? Чёрт его знает... Просто тошно. От самого себя, от ситуации. От промозглой погоды и кислого привкуса на языке. Он же пытался...сделать хоть что-то ... правильно. Почему тогда он чувствует себя грязным? Почему он чувствует себя предателем? Сигаретный дым, улетающий в темень, ответов давать не собирается. Совсем. Юра уже не уверен. Ни в чём... Он, наконец, поступает так, как нужно, пытаясь отпустить Екатеринбург, прекратить безнадёжный фарс? Или просто и банально мучает и себя, и Костю...?