Вместе

Всё имеет свойство заканчиваться. Даже пьяный тоскливый угар. Даже запой, слившийся в один бесконечный круговорот, неделимый на дни и ночи. Как ни прозаично, но отгулы на работе заканчиваются тоже. А в один из дней звонит Серёга. И, стараясь не выдать собственное беспокойство (гордый слишком), говорит, что Снежка волнуется, домой хочет. Говорит, что даже плакала вчера. Челябинску бы забить на всю прогнившую реальность. Только, вот, она его отпускать насовсем не спешит. Да, и перед детьми стыдно. «Хочешь не хочешь, а брать себя в руки придется…» — решает Юра, умываясь холодной водой и отвешивая себе пару звонких оплеух перед зеркалом. Сил нет никаких. Совершенно. Но он выныривает из блаженного забытья. Уламывает сам себя хоть немного привести квартиру в божеский вид. Незачем детворе смотреть на иллюстрацию «Будни и быт запойных алконавтов». Он на работу выходит. «Свершилось, блядь, явление «Христа» народу…» Забирает Серёжу с Катей от Уфы. Приносит для него в качестве презента бутылку хорошего коньяка. Слушает, как Снежинск увлеченно рассказывает, что дядя Данис учил её играть на гитаре. И у неё даже получается, «честно-честно». Татищев ей улыбается. Взлохмачивает рукой небрежную прическу. Обещает обязательно послушать, чему она там научилась. Он подвисает на мгновение, глядя на свою ладонь, зарывшуюся в двухцветные пряди. Невольно вспоминается, как он перебирал точно такие же волосы. Только короче. «Какого чёрта, только…?» Челябинск дёргает головой, отгоняя непрошеные мысли. Отправляет детей к машине, говоря, что сейчас спустится. Когда за ними захлопывается входная дверь, Юра оборачивается к Данису. Пытается вести себя непринужденно. И вздрагивает невольно от слишком проницательного взгляда. Уфа тяжело вздыхает, усмехается горько. Скептически как-то. — При мне можешь комедию не ломать, Юр. И улыбки твои натянутые я знаю, как свои пять пальцев… Татищев позволяет дружелюбной мине сползти, наконец, с лица. Приподнимает одну бровь в немом вопросе: «Ну, и чего тебе нужно?» — Да, ничего, — отвечает Уфа, словно прочтя его мысли. Подходит на шаг, крепко стискивает рукой предплечье Челябинска, — Можешь не рассказывать, если не хочешь. Но если нужно… Ты знаешь, где меня найти, и можешь на меня рассчитывать. Договорились, придурок? А Юра чувствует, как к горлу подступает ком из горечи вперемешку с благодарностью. Рассказывать он ни о чём не хочет, но… На мгновение подаётся вперёд, крепко обнимая за плечи. Чувствует, как Уфа в ответ похлопывает по спине. Отстраняется, выдыхая банальное: — Спасибо. Вновь натягивает вымученную улыбку, готовясь спуститься к детям. Машет на прощание, перед тем, как скрыться за дверью. ________________________________________ А через неделю чуть не бьётся головой о стену, но всё же одевается, берёт бумаги и едет. На собрание округа. Юра вообразить не может… как ему с Костей разговаривать. Как в глаза смотреть. Но бесконечно прятаться невозможно. Да и глупо. И подло. И работу никто не отменял. В общем, причин до задницы. А Уралов умеет держать себя в руках. Челябинск всегда об этом знал. Но тут прямо по-новой оценил выдержку Екатеринбурга. Татищев опаздывает на пару минут. Ровно настолько, чтобы и не пропустить ничего кроме приветствия, и не прийти раньше, чтобы пришлось что-то говорить помимо отчётов. Костя. Хотя, чёрт… Вот, сейчас — в деловом костюме во главе стола, не Костя, а Константин Петрович, только сдержанно кивает, когда Юра заходит в кабинет и проходит к своему месту. Собрание проходит… Да, нормально. Если по продуктивности, то даже отлично. Екатеринбург умеет соблюдать и поддерживать рабочую дисциплину. Он на работе. А на работе Константин Петрович работает, и работает на совесть. Как бы ни чувствовал себя в данный момент Костя Уралов. Когда заканчивается собрание, всех благодарят за работу, и можно наконец расходиться. Впрочем, никто сразу не сваливает. Почти у всех есть вопросы, которые нужно лично перетереть или со столицей округа, или между собой. Потому, что официальный протокол официальным протоколом… А со сдерживаемым раздражением обсудить, кто всё-таки должен ремонтировать тот самый участок дороги на границе областей, на котором уже две фуры в кювет из-за ям улетело, — дело святое, и неотложное. Челябинск тоже медлит и не уходит. Кажется, бесконечно долго собирает бумаги. И никак не может решиться… «Бля, нельзя же так просто свалить. А что я ему скажу? А что вообще здесь можно сказать? «Привет, я тут тебе душу вывернул, потом пропал и морозился, но погодка сегодня ничего так, правда?» Идиотизм же… » Но и развернуться и уйти, не сказав ни слова, словно они вообще чужие друг другу люди, словно Юре на него наплевать… — это уже перебор. По всем статьям… Перебор. Челябинск исподволь наблюдает, как Костя, стоя в пол-оборота, о чём-то беседует с Тюменью. Деловой разговор двух деловых сухарей. Только, вот незадача… Татищев его знает и видит насквозь. Может, и рад бы не замечать. Но взгляд намётан. За столько лет. Он состояние Екатеринбурга ВИДИТ. Даже, если остальные — нет. По мельчайшим деталям, как по хлебным крошкам. Которые заметит лишь тот, кто знает, куда смотреть. На свою беду, Татищев знает. И забыть не может, как ни старается. Если научился ездить на велосипеде, уже не разучишься… В глаза он Косте всё собрание старательно не смотрел. Потому что, знает. Стоит только… И прочтёт там всё. А прочесть… откровенно страшно. Но всё остальное… он замечает. Хочет сам того или нет. И неестественно прямую спину. И напряжённые плечи. И то, что Екатеринбург словно осунулся за прошедшие недели. Не настолько, чтобы все начали задавать вопросы. Но вполне достаточно, чтобы заметил Челябинск. Это Юра позволил себе уйти в раздрай и в запой. Уралов всё это время продолжал исправно работать, держался. Но одному богу известно… чего это ему стоило. Костя гладко выбрит, рубашка, галстук. Все по форме. Как положено. И для всех всё нормально. А Татищев замечает сбитые костяшки. И прекрасно знает про дурацкую привычку Екатеринбурга порой вымещать злость и обиду на первой попавшейся стене, когда никто не видит. Стене всё равно, а боль отрезвляет. Юра знает. Сам такой. Он видит. Застывшую официальную маску на чужом лице. Да, Уралов в принципе серьёзный парень, не особо бурно проявляет эмоции… «Но, чёрт!.. Хотите верьте, хотите — нет. Но это — другое! Он словно заледенел. Весь. Словно за рабочим официозом и нет никакого живого человека. И это, блядь, жутко! И неправильно…» Видеть Костю таким…больно. Но Юра бы выдержал. Сжал кулаки и, ненавидя себя, вытерпел. Зная, что иначе — дорогому для него человеку будет в итоге только хуже. Только вот. Пальцы покалывает не от желания. От необходимости почувствовать родное тепло. Убедиться, что за этой маской — человек. Живой, тёплый… и всё ещё свой. Челябинск в ступоре смотрит на свою ладонь. А в голове так естественно и просто всплывает картинка, как пальцы Екатеринбурга переплетаются с его собственными. Он вновь переводит взгляд на Костю. На его руки, скрещенные на груди, на пальцы, до побеления вцепившиеся в ткань пиджака на сгибе локтя. Зала заседаний вокруг словно и нет. Разговоры коллег — словно через вату. Словно белый шум. И накрывает такое ощущение неправильности происходящего. Похлеще, чем когда друг, затаив дыхание, признавался в любви и рушил все пацанские понятия в голове. Потому что… «Не тогда. А, вот, сейчас! Сейчас всё неправильно и идёт по пизде!» Юра тихо охуевает. С того, что, кажется, процесс приучения себя к этим рукам… Всё-таки дал свои результаты?.. С того, что ему не просто «хочется поддержать Костю, а если тому нужно его тело, так не жалко», а… самому действительно уже нужны эти широкие ладони на своих плечах. Вот, прям без шуток… Ему ХОЧЕТСЯ опять того тёплого, немного щекотного, дыхания в шею. Почти семейных вечеров перед телевизором, когда Екатеринбург задумчиво гладил его по руке, утыкался в волосы и целовал в растрёпанные вихры на макушке. Хочется обратно себе стыдливый румянец на щеках Уралова, когда тот сбегает со стояком в ванную. Он ему самому НУЖЕН. Столица округа ведёт деловую беседу. Только вот, Костя. Костя молчит. Оглушительно. А Челябинск в своей голове слышит. До сих пор слышит тот звериный больной вой из-за стены в первый вечер. И он уже вообще не уверен… Что он только Уралова. Потому что и самому взвыть впору. — Мужик, что с тобой? У тебя рожа, словно ты с крыши прыгать решился — пытается достучаться до него Илья. Но «абонент сейчас — не абонент»… Татищев осоловело медленно моргает, ловя ускользающую реальность. Замечает, наконец, что невольно сжав руки, скомкал какой-то важный, наверное, договор. «Словно прыгать решился?.. Ну, да…что-то вроде…» На самом деле, ощущение такое, будто он уже шагнул и теперь летит вниз. И обратной дороги нет. Иначе, если это не так. То почему тогда закладывает уши, как от свиста ветра вокруг головы? Юра спокойно кладёт невинно пострадавшие бумажки, встаёт из-за стола. Это глупо, смешно и почти нелепо. Потому что. Потому что опять. Опять пресловутое, отчаянное: «Сгорел сарай, гори и хата». Только теперь это нужно… самому Татищеву нужно. Он ХОЧЕТ быть с Костей. «Как? В душе не ебу… » То, что Катюша — мужик, а он до сих пор, всё ещё, не гей… То, что непонятно… Что вообще это могут быть за отношения. То, что ОНИ невозможны, как явление… «Похуй!» Похуй, что мужик! Не похуй… Не похуй, что это — Костя. Свой. Тёплый. Заботливый. Надёжный. Понятный. И родной. Родной настолько, что… всё остальное, кажется, уже не важно. Уралов ему нужен. Необходим. И если придется… Да, он Виагру жрать будет, уколы себе, как в порнухе, в основание члена сделает, чтоб стояло. Или они будут жить как два пенсионера — импотента и тупо смотреть друг другу в глаза и держаться за ручки. Невелика беда… Только Костю он больше никуда не отпустит. Хотел? Пусть теперь огребает своего сомнительного счастья в Юрином лице! «Только бы, блядь, не поздно…!» Только бы не увидеть сейчас пустоту и равнодушие в лукавых коньячных глазах! Челябинск чувствует, будто его перемалывает, размазывает вдрызг. Он напролом прёт через толпу. Кажется толкает кого-то плечом и наступает кому-то на ногу, ничуть об этом не заботясь. Чтобы между ними осталась эта странная, непонятная никому, включая самого Татищева, нить… Он разрывает нервы, разрывает вклочья эту сраную реальность. Внаглую подходит к Екатеринбургу, хватает за рукав и тянет за собой прочь из кабинета. Вроде бы кто-то пытается вслед спросить, какая муха его укусила. Кажется, Тюмень возмущённо застывает с открытым ртом, потому что кое-кто бесцеремонно прервал её важный разговор с начальством. __________________________________________ Юра тащит вяло вырывающегося и раздражённо шипящего что-то Уралова по коридору. Заталкивает в мужской туалет. Впечатывает в стену. Костя сдавленно матерится, приложившись затылком об кафель. Татищев едва различает слова. В глаза посмотреть страшно. Он не может. Только вмазывается, что есть силы. Впивается в чужой рот. «Да, гори оно всё синим пламенем!» Даже если это путь в никуда… они будут вместе. Юра сделает для этого всё, что сможет. И даже то, чего не сможет. Целует сорванно, суматошно, неаккуратно прикусывая чужие губы. «Давай! Ну, же… давай, ответь. Пожалуйста…» — так и хочется жалко проскулить в этот недо-поцелуй. Челябинск целовался с ним не единожды. Но сейчас… впервые сам хочет молить о взаимности. Губы у Кости теплые, сухие, такие знакомые. Только сжаты в тонкую полоску. «Ну, же …» А Екатеринбург… спустя пару секунд на подумать и осознать окружающую действительность, резко отворачивает голову вбок, разрывая контакт. Дышит тяжело, хмурится. — Я тебе что, игрушка? — слышит Юра сквозь стук собственного сердца в ушах, — Захотел — поигрался, захотел — закинул под диван…? Внутри что-то сбоит и рвётся. А он берёт обеими руками лицо напротив. И, несмотря на сопротивление Уралова, заставляет повернуть голову. Себя заставляет, наконец, посмотреть ему в глаза. А глаза больные. Но, черт! Не пустые. Слава богу… Боль — это всё ещё жизнь… А, значит… не все ещё потеряно? Челябинск удерживает его на месте. И поднимает белый флаг, сдаваясь накрывающей волне. — Прости, прости, прости…- хаотично, сумбурно целует в щеки, нахмуренный лоб, в веки, в уголок поджатых губ, — прости идиота. Катюш, прости… Екатеринбург руками в его грудь упирается, в слабой попытке заставить отпустить, остановиться. Задушенно, глухо: — Что ты творишь…? «То, что должен был уже давно». В горле пересохло. Поэтому вместо ответа Татищев берёт его ладони в свои руки. Целует сбитые костяшки, неотрывно глядя в глаза. Будто пытаясь загипнотизировать. Чувствует губами шершавую корочку запекшейся крови на чужой коже. Костя смотрит на это почти в священном ужасе. Потому что. Это. Уже слишком. Американские горки в недо-отношенях с Челябинском и раздрай в собственной голове уже всю душу из него вытрясли. Каждый шаг, каждая мысль — как по минному полю. Он уже устал вечно подрываться. У него банально не осталось сил. Легче зажать себя, запретить думать, чувствовать, жить… чем вот это всё… И можно бы, можно бы оттолкнуть. Не кое-как. А всерьёз. Так, чтобы Татищев к противоположной стене отлетел. Можно бы… А он не может. Только опускает голову, скрывая падающей на лицо чёлкой глаза, уходя от пронзительного взгляда чёрных глаз напротив. Он и без того чувствует себя жуком, которого прикололи булавкой к досточке. Проткнув насквозь. Так чего…чего ещё Челябинску от него надо…?! — Катюш…?! И это последний гвоздь в крышку гроба Костиного самообладания. Слышать это ласковое прозвище, произнесённое тихим шёпотом… его шёпотом. — Пожалуйста, Юр… Я… — из горла вырывается судорожный вздох. Костя зло жмурится, пытаясь удержать набегающую на глаза влагу. Наклоняет голову ещё ниже, только бы Юра не заметил, — я тоже не железный. Если решил закончить всё, я пойму. Только хватит. Я не могу. Не могу больше играть в «Горячо — холодно». Слышишь? Прошу тебя. Я…я же и так знал. Знал, что это всё невозможно. Но устоять не смог, когда предоставилась возможность урвать себе немного тебя, твоего тепла… А Челябинск внутри умирает. Оттого, как прерывается на вдохах такой знакомый голос. Оттого, что плечи Уралова мелко подрагивают. Как бы тот ни пытался этого не показывать. Юра вновь берёт его лицо в руки. Боится узнать. Но хочет, должен видеть сейчас… Екатеринбург сопротивляется, мотает головой. — Костя, пожалуйста… — Нет. Зачем…? — Пожалуйста, — шепчет Челябинск. Просит довериться. Опять. Снова. Всегда. Уралов не поворачивает головы. Но перестаёт бороться. Позволяя взять своё лицо за подбородок, поднять к себе. Позволяя смотреть и видеть. Если Татищеву так хочется. «Костя…» А Костя тяжело дышит, взгляд отводит, моргает часто. Широкие двухцветные брови сведены к переносице. А янтарные глаза заволокло мутной пеленой. Он опять и снова раздавлен и уничтожен перед Юрой. Или уничтожен… именно Юрой? Сколько? Сколько уже Екатеринбург из-за него мучился? Сколько плакал, выл, бухал и лупил стены? Татищеву и вообразить страшно. За что Косте такая любовь? Он хороший парень, за что с ним так? «Нашёл же в кого… Любовь должна приносить счастье и тепло. А со мной… » — Кость. Я много набедокурил. Наломал дров. Сам в себе не мог разобраться… кретин. Я… знаешь, я и пропал именно потому, что не хотел ещё больше тебя ранить, давать напрасную надежду. Только, Катюш… Она не напрасная… «Услышь. Услышь меня уже, наконец!» А Уралов не слышит. Не понимает. Не верит. Жмурится до звёзд, сгоняя злые слёзы. Горько усмехается, но давится подлым всхлипом. — Юра. Не надо… Зачем ты так со мной? Челябинск словно ломится в открытую дверь. А войти не может. Он хватает Костю, тупо трясёт за плечи. Пытаясь добиться, чтобы в голове что-то перекатилось и встало на место. — Потому, что Я так НЕ ХОЧУ! Потому, что я НЕ ХОЧУ без тебя. Уралов мечется взглядом по его лицу. — Юра…? — хрипит сдавленно. «Костик, хороший мой… Прости, прости, что я такой дурак». Татищев одной рукой придерживает его лицо, большим пальцем мягко поглаживает мокрую от слёз щеку. — Я чуть не сотворил самую большую ошибку в своей жизни, — тихо, словно делясь самой сокровенной тайной, — Ты, твоя любовь — самый большой подарок судьбы, который только мог со мной случиться… Екатеринбург не может. Не может поверить своим ушам. Тому, что слышит это от Юры. Он всегда считал свою любовь практически проклятием. Он почти был готов признать, что это — кара небес на его голову, за все грехи. А потом… Это стало не только его наказанием. Но и Юры. Который взял и попытался разделить с ним невыносимый груз этого бремени. И как же, Господи, кто бы знал… как Костя себя ненавидел за ненормальную влюблённость, за то, что взвалил это ещё и на плечи любимого человека. Заставил ломать себя, страдать с ним на пару. Юре-то за что всё это?! Он ведь не виноват, что Уралов тронулся умом и влюбился в лучшего друга. А теперь… «подарок судьбы»? Что? Да, как так-то?! Челябинск словно указывает на чёрное, утверждая, что оно — на самом деле, белое. Что его любовь — это не постыдное клеймо и проблема. А что-то светлое и хорошее…? Что Юра не просто готов терпеть из дружбы и солидарности. А она ему, на кой-то черт… нужна? — Что ты…? Юр, как вообще? Ты же всё равно не по мужикам. Это ведь было всё безнадёжно с самого начала. Потому Костя даже не задавал вопросов, когда Татищев решил всё прекратить и пропал с радаров. Екатеринбург его не винил. Ни разу. Юра и без того сделал больше, чем мог. По крайней мере, пытался. Костя сам перед собой признавал, что ещё тогда — в самом начале, должен был всё закончить. Даже не начинать. Не допустить этого дурного самопожертвования со стороны друга. Но он не устоял. Попросту не смог. Уралов, будто вор, крал у жизни эти моменты, когда Челябинск был рядом и можно было, заткнув голос разума, хоть ненадолго представить, что он — его. И всё равно. Всё равно каждую секунду ждал, когда у Татищева кончится терпение, или просто дойдёт простая истина — что «они» невозможны в принципе. Потому что мир так не работает. Реки не текут вспять, умершие не воскресают, а мечты далеко не всегда могут стать реальностью… — А мне плевать, по кому я там! Я с тобой быть хочу! И твою любовь тоже хочу. Слышишь, Кать? Костя только широко распахнув глаза, смотрит неверяще. Только плечи всё ходят ходуном и из груди прорывается сдавленный плач. Юра, обхватив его лицо обеими руками, вытирает слёзы со щёк. «Родной, ну, что же ты…? Я такого не стою», — у Татищева самого ком в горле стоит, если честно. — Я так по тебе скучал, Кость… Сам не думал, что так тяжело будет. Хочешь — верь, хочешь — нет, меня без тебя ломало. Пиздец как. Челябинск, устало выдыхая, упирается своим лбом в Костин, глядя в мутный от слёз янтарь. И не может понять, почему самому дышать так тяжело…? — Ты…плачешь…? — задушенно, поражённо спрашивает Уралов. Не веря своим глазам. — А? Что? Нет, я… — Юра проводит рукой по своей щеке и чувствует предательскую влагу под пальцами, — чёрт… «Мужики не плачут, они ссут глазами. А…пофиг!» Потому что перед Костей… можно. Косте можно залезать ему в нутро и под кожу. Челябинск не против. Косте можно видеть его любым, видеть насквозь и выворачивать наизнанку. Юра разрешает. — Катюш, я твой, если всё ещё хочешь. Со всеми потрохами. Вот и всё. Карты на стол. Татищев свои открыл. Может, глупо и бездумно. Зато решительно. Он прикрывает глаза, не в силах больше смотреть. Теперь… последнее слово за Костей. Юра ждёт. Кажется, так бесконечно долго ждёт ответа. Глаза жжёт. Он слушает грохот своего пульса в голове. И почти пропускает момент, когда Екатеринбург подаётся навстречу. Припадает к губам. Поцелуй получается смазанный, почти нечаянный. Солёный. Такой настоящий и живой. Челябинск распахивает глаза. На мгновение. Только чтобы снова закрыть, когда Костя с глухим стоном окончательно сдаётся своему порыву, сдаётся Юре, сгребает, обнимая, за плечи. Снова, уже совсем не невесомо, сминает его губы своими. И готов умереть на месте оттого, что Татищев сам судорожно выдыхает, вжимается всем телом. Торопясь углубить поцелуй, размыкает губы, настойчиво ластится своим языком к его, дышать почти забывает, зарывается пальцами Уралову в волосы, устраивая на голове форменный бардак. Екатеринбург целует его жадно, отчаянно прижимая к себе. Не верит до конца. Но теперь отпустить не может уже физически. Руки с родного тела убрать кажется почти непосильной задачей. — Я же… Юр, я же теперь тебя не отпущу… — Не отпускай… — Юра сбившимся дыханием опаляет его мокрые от слёз и поцелуев губы. И не даёт отдышаться ни себе, ни Косте. Снова жадно впивается поцелуем. Они и раньше целовались, и Челябинск, в общем-то, никогда не стоял столбом, отвечал. Порой целовал и сам. Но это ощущается словно впервые. Будто он долго шёл по пустыне, а теперь вышел к оазису, припал к источнику и никак не может напиться вдоволь. И, похоже, не он один… Они в какой-то горячке, то целуются глубоко, мокро, почти пытаясь друг друга сожрать. То оставляют на лицах сотни коротких поцелуев. Сумбурно, суматошно, сталкиваясь носами. — Юра. Юра… Юра… Юрочка, хороший мой… родной… любимый, — Уралов до того всегда пытался сдерживаться, не позволяя себе слишком уж, как он сам считал, досаждать своими чувствами, не давая им волю. А теперь бурным потоком между поцелуями несёт влюблённую чушь. Подрагивающими руками сжимает в объятиях, гладит по плечам. Таким недоступным, желанным и невообразимо близким сейчас, — Я не верю, что это не сон… — Кать, не сон. Скорее уж пробуждение. Мне впервые в жизни что-то стало так кристально ясно. Я так долго в глаза долбился. Сначала не замечая твою любовь, потом — не понимая, насколько ты мне самому нужен. Прости, но твой возлюбленный — последний осёл… Вот, честно. Татищев у себя в голове представлял. Теперь, наконец, может сделать. Он берёт Екатеринбург за руку, переплетает пальцы. Они только что в дёсна целовались, а он как дурак лыбится, глядя просто на то, как их руки смотрятся вместе. Правильно смотрятся. И большая крепкая ладонь знакома до каждой шероховатости, мозоли и старого шрама, держит в ответ крепко. Захочешь вырваться - не сможешь, будешь падать - удержит. И это правильно. Не важно, как и что называть, не важно, каким ярлыкам соответствовать. Не важно, кто там гей или нет. Неважно, что у Юры на всяких разных мужиков не стоит. Правильно. Просто потому что это - Костя. - Я же даже дочь в твою честь назвал. И всё равно нихрена не понял. Хотелось ей имя такое, чтоб всегда с теплотой произносить. И... первое, что на ум пришло ... - ему самому немного неловко от такой откровенности. Но ведь. Всё правда. Всё на поверхности. - Катенька... - Уралов мягко улыбается одними уголками губ, вспомнив Снежинск. Он её на самом деле обожал. Порой казалось, даже больше, чем сам Юра. Нет, Екатеринбург ему такого, конечно, не скажет, чтобы не провоцировать праведную отцовскую ревность. У него самого детей никогда не было. А Катю он почему-то чувствовал СВОЕЙ. Девочка иногда его, мимо воли, оговариваясь, папой называла. А он... в такие моменты скулить был готов. От желания, чтобы это было правдой. Чтобы быть не просто "дядей Костей". А Татищеву не просто "другом". Пускай и близким. - То-то и оно, что Катенька, -Челябинск смущённо усмехается, подразумевая уже не только дочь, - Знаешь, меня часто подкалывали, что она не моя. Уж больно на тебя похожа. Я тогда откровенно бесился. А теперь, вот, думаю... Может, и правда ... каким-то образом, "наша"? Юра Костино лицо за подбородок придерживает, проводит большим пальцем по нижней губе, припухшей от укусов и поцелуев. В глаза заглядывает. А глаза у Екатеринбурга счастливые. Красные от слёз, но счастливые. И Татищев что угодно готов ему предложить, только бы видеть таким. И семью, и любовь, и себя. - Юр... Блин, у меня же сердце сейчас не выдержит, - шепчет Костя ему прямо в губы. Потому что есть острая необходимость полюбить. Срочно. Опять. Прямо сейчас. И ещё сильнее. А куда уж ...? Челябинск в ответ только вновь сокращает расстояние между ними, не собираясь никого здесь щадить и давать прийти в себя. Победно улыбается в поцелуй, чувствуя, как загнанно стучит сердце в прижатой к нему груди. Повторяет языком путь своего пальца по Костиной губе. Одной рукой опять зарывается в волосы. Второй - придерживает крепкую шею. У Екатеринбурга пульс сейчас обнаруживается во всех возможных местах. Юра довольно мычит в губы, чувствуя, как его обнимают ещё крепче, уверенно притягивая к себе за поясницу. Костя гладит худую спину, клятвенно самому себе обещая заставить Татищева хоть иногда нормально питаться. И теряет всякую связь с реальностью, когда Челябинск заставляет запрокинуть голову, спускается смазанными поцелуями, прижимается губами к судорожно бьющейся жилке на шее..... .... - ТВОЮ МАТЬ! МУЖИКИ?! - вскрикивает от неожиданности Илья, открыв дверь. И сходу натыкаясь на такую картину. Он застывает с открытым ртом в проёме, как картина на тему охуевания - в раме. Он просто, всего лишь, хотел поссать. Курган вообще-то не гомофоб, даже парочка экспериментов по жизни была. Но застать в толчке друга, обжимающегося посреди бела дня с родимым начальством... был не готов ни разу. Юра дёргается от внезапного резкого звука, прерывает своё занятие. Только хочет обернуться, как Екатеринбург утыкает его головой в своё плечо, удерживая на месте. Косте вообще сейчас не улыбается отрываться друг от друга. Только ради того, чтобы объясняться, на кой-то чёрт, с Ильёй. Много чести... Он только грозно глядит из-за спины Татищева на незваного гостя в упор. Тонко намекая, что все слишком любопытные и чересчур болтливые долго не живут. И это ... Бррр! Даже весь растрёпанный, с всклокоченными волосами и порнушно зацелованными губами... Константин Петрович умудряется выглядеть угрожающе и внушать священный ужас. Как-то фоном очень ощущается, что за СВОЁ он будет рвать на куски долго, мучительно и без анестезии. Томин нервно сглатывает и понятливо выметается прочь. Переходить дорогу ТАКОМУ Уралову...? Нет, уж. Увольте! ____________________________________________ Курган приваливается спиной к двери с обратной стороны. Продолжая тихо охреневать. Пытаясь прийти в себя. За что на его голову всё это?! Зато внезапно обретают смысл события последнего месяца... То у Юры внезапные гомосексуальные эксперименты. То Екатеринбург периодически на него недобро косится и заваливает работой так, что за отчётами света белого не видно. Это он ему что? За тот случай под травой припоминает...? А теперь вот это! Он не просил, чтобы его втягивали в эти брачные игрища двух эмоционально нестабильных павианов! Вот, честно! Оно ему надо?! - Позвольте пройти, - вырывает его из раздумий какой-то офисный клерк, недовольный тем, что парень заблокировал собой дверь в туалет. - Поверь, мужик, тебе туда не надо. Мой тебе дружеский совет... потерпи полчасика и не суйся... оно тебя сожрёт... Мужчина глядит на него, как на слегка полоумного. Но качает головой и уходит прочь. От греха подальше. Томин прикрывает глаза. За дверью слышатся голоса и какая-то возня. - Господи! Помоги мне выжить среди этой смертной любви , - обречённо выдыхает Илья, проводя рукой по лицу.