Вместе

«Вино или пиво? Заказать суши или можно просто наварить пельменей? Купить свечи или это уже перебор?» Юра стоит посреди супермаркета с таким сложным лицом, словно прямо сейчас ищет ответ на «главный вопрос жизни, вселенной и всего такого». Пару дней назад Челябинск с боем и слезами вернул себе Костю. С тех пор времени и возможности побыть вдвоём у них так и не было. Всего пару рабочих дней, а ощущается как почти преступное промедление. Но впереди — выходные. Екатеринбург обещал приехать в пятницу вечером. Сразу после работы. Татищев задумчиво чешет в затылке. И они, вроде бы, просто собирались завалиться на диван и отдохнуть под какой-нибудь фильмец. Как и раньше, много раз до этого. Почти привычные дружеские посиделки. А должно быть… свидание? Они же теперь… встречаются. Сам этот факт вызывает у Юры смущённую улыбку. Но, вот, как теперь себя с Ураловым вести, он никак не может взять в толк. Как раньше под пиво врубить боевик? Вообще не романтично. Хотя Челябинску такое времяпровождение нравилось. Косте тоже нравилось. Но, может, Екатеринбург теперь ожидает, что Татищев будет себя с ним вести как-то иначе? Юра не представлял, как это вообще: быть парнем для другого парня. Девушке он бы покупал цветы, вино и конфеты. Мужественно терпя, смотрел бы с ней мелодрамы. Ухаживал, одним словом. «С другой стороны, Катюша, что…? Не заслуживает, чтобы за ним ухаживали?» Заслуживает, конечно. Всего самого лучшего. Только ухаживать за ним, как за девицей, кажется неправильным. А как тогда «правильно»? Челябинск нарезает круги в алкогольном отделе. Он бы пива взял. Но пиво — это для «посидеть в падике» или под шашлыки. Или просто для мужицких посиделок после работы. Нет, они, конечно, мужики. И посидеть хотели как раз после работы… Но контекст вообще не тот получается. «Вино? Шампанское?» Татищев эту кислятину не особо уважал. Костя, вроде бы, мог иногда и вина выпить. Хотя чаще всё же пиво или вискарь. Но опять же — контекст. не. тот… Как встретить? Что приготовить? Что взять из выпивки? А, может, вообще не стоит? Какой фильм скачать? Как себя вести? Юра чувствует, что его накрывает нервяк. Столько насущных вопросов… И ни на один он не знает правильного ответа. ___________________________________________ Звонок раздаётся неожиданно. Хоть Юра и ждал. Он невольно вздрагивает. «Ну, бляя… Чего ты?! Мужик, возьми себя в руки!» — напутствует сам себя и идёт открывать дверь. Костя на пороге мнётся, слегка улыбается, приподнимая брови в молчаливом приветствии. — Привет, — банально здоровается Челябинск, пропуская внутрь и принимая из рук сумку. — Ага, привет, — не менее содержательно отвечает Уралов, попутно разуваясь. Татищев смотрит вниз, потому что… ему немного не по себе, если честно. И только поэтому замечает дырку на носке у Кости. На большом пальце. По-классике. Юра смотрит на дырку, дырка смотрит на него… Челябинск тихо прыскает себе под нос. На душе становится легче. Екатеринбург тоже опускает взгляд. Поджимает пальцы на ноге, словно пытаясь скрыть свой прокол. — Бля. Ну, прости. Утром, вроде, целые надевал, — бормочет, смущённо отводя глаза. А Татищев сейчас расцеловать его готов. За это смущение, за дырку на носке. За то, что неидеальный. Такой неловкий и свой. Он пихает Костю локтем под рёбра, весело усмехается. — Пошли, — жестом указывает в направлении гостиной. __________________________________________ Они заходят в комнату. И застывают на пороге. Юра — ожидая реакции Екатеринбурга. Уралов же, кхем, … осмысляя увиденное. Зал хрущёвки, с коврами на стенах, залит полумраком. Только горит экран телевизора. И… свечи. На кофейном столике у дивана. Там же стоит открытая бутылка вина. И чашки. Ну, не оказалось у Татищева дома винных бокалов! Венцом же композиции выступали две большие тарелки, на каждой из которых высилась здоровенная гора пельменей. И банка… майонеза?! Пол-литровая. Спустя минуту загадочной тишины, Костя, не в силах больше терпеть, тупо начинает ржать. Уралов и улыбается-то редко. А чтобы он давился от смеха, прикрыв рот кулаком… Увидел бы кто — не поверил. Но Челябинск, как никто, умеет открывать в нём крайне необычные таланты. Только Юре выпадает видеть и его слабости, и то, что Костя, оказывается, умеет буквально ржать до слёз. Потому что он тоже не железный. А картина, иллюстрирующая понимание романтики в исполнении Челябинска… В общем, всё! Тушите свет. Костю можно выносить. — Блин. Знал же, что херня получится, — с досадой на себя расстроенно ворчит Татищев. По-своему истолковав припадок веселья Екатеринбурга. И только сдавленно успевает охнуть, когда Костя сгребает его за плечи, крепко обнимая. — Юра. Ты — просто нечто, — выдавливает из себя Уралов, продолжая икать от смеха, — Всё охуенно. Я тебя обожаю. Челябинск расслабляется, понимая, что, может, он и лажает… «Но Катька, вроде, счастлив. А значит — всё отлично». А Костя, и правда, счастлив. Ему бы от Юры и уксус — сладкий. А за картину, как Татищев неловко мнётся, выбирая вино, свечи и пельмени на вечер… Екатеринбург душу продать был бы готов. Если бы верил в её существование. _______________________________________ Вы когда-нибудь пересматривали «Брата» при свечах, запивая вином пельмени с майонезом? Нет? А, вот, у Уралова теперь есть такой замечательный опыт. Без шуток, замечательный. Вино, конечно, оказалось той ещё кислой бурдой. Не разбирался в нём Юра, и всё тут. Свечи оказались ароматическими и гадко воняли на всю комнату искусственной фиалкой. Но всё это было настолько неважно. На фоне того, что Челябинск уютно устроился рядом, прижавшись под бок. Поедая пельмени и периодически комментируя особо полюбившиеся моменты засмотренного до дыр фильма. — Тут такая подборка музыки классная. Обожаю… А…апчхи!..Наутилус, — закончил фразу Татищев, в очередной раз чихая, промахиваясь вилкой с пельменем мимо рта и оставляя майонезный след на щеке. — Бля… Кость, можно я эти сраные свечи погашу и пойду перекурю? Меня от запаха уже запирает, — проворчал Юра, собираясь вытереть щеку ребром ладони. Екатеринбург его руку перехватывает, не давая утереться. — Давай, туши. Дышать невозможно. Я уже боялся, что тебе, и правда, эта вонь нравится, — усмехнулся Уралов. А потом вдруг приблизился, провёл языком по щеке, слизывая с бледной кожи майонез, и коротко поцеловал туда же. С «бледной кожи»? Забудьте. Теперь щёки Челябинска напоминают по цвету спелый помидор. Они гасят треклятые свечи, выходят на балкон. Юра только собирается закрыть дверь, чтобы в квартиру дымом не несло, как Костя его останавливает. — Оставь. Пускай тянет. Лучше уж пусть твоими сигаретами пахнет, чем этой сладкой дрянью. Татищев только пожимает плечами, опираясь локтями о перила балкона и подкуривая. — Ну, прости. Я хотел, как лучше. — Я это оценил. Но в другой раз можно без свечей. И давай лучше пиво брать, — Екатеринбург обнимает его со спины, умостив подбородок на плечо, — Дай тягу… Юра тихо ржёт. Потому что вдруг всё становится так банально и просто. Он прислоняет зажатую в пальцах сигарету к губам Уралова, ждёт пока тот затянется. Потом затягивается сам. На улице темно, фонари горят через один, где-то в частном секторе лает собака. А у него здесь — непрямой поцелуй через фильтр сигареты. И Костя, с которым не нужно изобретать велосипед и думать, как себя вести, как теперь общаться… Потому что он, оказывается, всё тот же, знакомый до боли, друг. Который предпочитает пиво и майонез цветам и шампанскому. Который предпочитает запах Татищевских сигарет любым цветочным ароматам и вонючкам с ванилью. С которым можно душевно бухнуть под песни группы «Кино». Только теперь его можно ещё и поцеловать. Всё просто. Никакой высшей математики. _________________________________________ Они возвращаются в зал, включают свет и открывают окна. Опять устраиваются на диване и снимают фильм с паузы. Приторная наигранная романтика расстворяется без следа. Только Косте она не сдалась от слова совсем. Зачем ему полумрак, если при свете он может лучше рассмотреть Юру? Зачем ему навязчивый аромат цветов, если можно уткнуться в чёрные волосы и вдыхать полной грудью смесь запаха дыма и самого Татищева? Юра смотрит кино. Уралов — слушает. Он его видел уже раз двадцать. Тем более — у него тут сидит свой личный аналог Багрова. Как Данила был невозможен со своими принципами в лихие, воровские времена перемен и безнадёги, так и Челябинск… Невозможный. Во всех смыслах. Невозможный, отчаянный, всё-таки сумевший выложить из букв «Ж», «О», «П» и «А» слово «Вечность». Юра, не глядя, чувствует на себе взгляд Екатеринбурга. Оставляет попытки досмотреть фильм. Потом как-нибудь… Немного поворачивая голову, сталкивается глазами с Костей. «Не показалось. И правда, на меня пялился» — отмечает про себя с усмешкой. — Что? Поцеловать хочешь? — Безумно, — тихо говорит Уралов, придвигаясь ближе, зависая над его губами. — Ну, так давай. Кто мешает…? — выдыхает Татищев, с лёгкой улыбкой. Екатеринбург дважды просить не нужно. Он мягко вплетает пальцы Юре в волосы, придерживая затылок. Накрывает его губы своими. Как же он скучал. Господи, кто бы знал. И до того несладко было, а последние два дня… Зная, что где-то там есть Челябинск, которого теперь МОЖНО целовать! Вынужденно сидеть у себя в городе и работать стало просто пыткой. Костя целует уголок губ, втягивает, слегка посасывает нижнюю, прихватывает зубами. Не сильно. Просто Татищева хочется БОЛЬШЕ. И на секунду теряет способность дышать, когда Юра кладёт руку ему на шею, податливо приоткрывает губы. Потому что… Челябинск вообще-то тоже скучал. Екатеринбург скользит языком во влажную глубину, очерчивает кромку зубов. Юра большим пальцем, лежащей на шее руки, поглаживает кожу. Отрывается на мгновение. Коротко целует разомкнутые напротив губы, снова позволяет проникнуть в свой рот. Ему немного странно отдавать инициативу. Но Косте можно. Можно сминать его губы. Можно исследовать нёбо плавными движениями… Уралову нафиг не сдалось никакое вино. Ни хорошее, ни плохое. Он пьёт Юру. И пьянеет похлеще, чем от любого, не то что вина, а даже и коньяка. Он тягуче сплетает их языки. Смакует. И все сладко-терпкие нотки вкуса… Они не на дне бокала (ладно, в их случае — чашки), а в этих тонких губах, так живо отвечающих сейчас на ласки. Костя целуется нежно, плавно, почти трепетно. «И всё равно, блядь, дохуя аккуратно и сдержанно!» Екатеринбург готов тянуть эту невинную ласку сколь угодно долго. Он ни на что большее, в общем-то, сегодня и не рассчитывал. Юра не согласен. У него были планы. С таким неспешным развитием событий они ни до чего не дойдут. Поэтому он перехватывает инициативу, сам проникает в Костин рот, ловя от Уралова удивлённый вздох. Целует напористо, намеренно подкидывая дров в костёр. Прижимается ближе. Он приоткрывает один глаз, помогая себе с ориентацией в пространстве и рубашке Екатеринбурга. Свободной рукой пытается справиться с пуговицей на вороте. — Юр? — на мгновение оторвавшись, вопрошает Костя. Трепаться ему не дают. Челябинск недовольно фыркает, и снова впивается в губы, прерывая любые вопросы. Потому что, на экспертный взгляд самого Татищева, у них остался только один нерешённый вопрос. И Юра уверен, что разберётся с этой задачей. Любыми способами. На самом деле… Они ведь даже толком и не пробовали! Юра экспериментировал то с порнухой, то с Курганом, то с собой. А с Екатеринбургом, ради которого всё и затевалось… Ни разу! Как минимум, он больше не позволит Косте слиться в самом начале. Как максимум… Ладно, Виагру он всё-таки купил буквально на следующий день после собрания. На всякий случай. Продавщица, кажется, первый раз в своей практике видела, чтобы препараты для потенции покупали с таким сияющим лицом. Он тогда влетел в аптеку и, улыбаясь как придурок, радостно и громко сделал заказ, оповестив таким образом о своей покупке всю очередь. Женщина привыкла, что о таком мужчины спрашивают шёпотом, краснея и пряча глаза. А тут. Ещё молодой парень. И уже такие проблемы… Трагедия ведь. Обычно такого стесняются. Откуда же ей знать, что самый главный пиздец Челябинск уже пережил. Когда чуть не потерял Костю. На фоне этого то, что какие-то левые люди окажутся в курсе, что у него со стояком не складывается… Проебать любовь, да ещё и лучшего друга разом — вот, что такое настоящие проблемы. А это… это не беда! «Сколько этих блядских пуговиц…?!» — мысленно вопрошает Юра, немного подбешиваясь и расправляясь с третьей. Катюша, конечно, молодец, что прямо с работы на поезд сорвался. Но в чём был, в том и приехал. Мучайся теперь… Татищев закидывает ногу Екатеринбургу на бедро, скользит рукой в расстёгнутый ворот, оглаживая ключицу. Ещё немного углубляет поцелуй, прикусывает, оттягивая нижнюю губу зубами. Костя дышит тяжело и через раз. Потому что Челябинск сейчас ступает по тонкому льду. Очень тонкому. Уралов возмущённо мычит в поцелуй, хватает за плечи, с усилием отстраняет от себя. — Юра, хватит. — Хрен тебе, — он хмурится, крепче прижимаясь к чужому бедру ногой и пытаясь снова сократить дистанцию. Не получается. Екатеринбург не позволяет, упирается в грудь. — Всё. Пусти, — Костя порывается столкнуть его с себя и встать. А вот тут незадача. Не позволяет уже сам Юра. Наваливается, давит на плечи, вжимая в спинку дивана. — Так! Ша! Тпру, ретивый мерин! Опять в душ?! Уралов, тяжело выдыхая, жмурится, сжимает пальцами переносицу. Пытается как-то справиться с тем, что пульс отдаётся в голове, старается выровнять дыхание. — Да, Юр. Да! В душ! — сердито выдаёт Екатеринбург, повышая голос. — Никуда ты не пойдёшь! — Татищев тоже начинает злиться. Он, конечно, понимающий, но не святой. «Да сколько можно?!» — Юра… Я как бы гей, вообще-то. И меня это заводит. Имей совесть! — Спасибо, блядь! А то я ведь не в курсе, что ты по мужикам! Катюш, мы потому и встречаемся, — Челябинск поднимает руку, пресекая попытки себя прервать, — И это ты, блин, имей совесть. Что за хрень?! Ты меня любишь, хочешь, мы вместе… И ты не даёшь мне даже шанса! Типа: «У меня есть посылка для вашего мальчика, но я вам её не отдам»? — Но тебя же это всё… вообще никак. Юр, честно, не надо лезть на амбразуру. Что бы там ни было… ты не обязан. Уралов берёт себя в руки, старается говорить спокойно, взвешенно. Втолковывает словно непонятливому дошкольнику. «Только тут ещё большой вопрос — кто и чего не понимает!» — Да, знаю я, что не обязан! Давай, я уже сам, наконец, за себя решу, чего я хочу или не хочу! И лезу я не на амбразуру, а на тебя. Сиди смирно и дай мне уже возможность облапать своего мужика! Это звучит дико. Особенно в контексте того, что произносится смущённым и красным, как рак, но всё равно сердитым Татищевым. Который решительно настаивает на… чём вообще? Екатеринбург смотрит на него круглыми глазами. Может, Юра и не вожделеет. Может, физически и не «хочет». Так, чтобы стояло, и чтоб прям потрахаться. Но вполне не двусмысленно говорит, что желает… близости? Хочет его касаться? Костя только открывает рот. И не находится с ответом, когда Челябинск внаглую перекидывает ногу и усаживается ему на бёдра. Татищев предупреждающе зыркает из-под бровей. Безмолвно пресекает любые попытки очередного побега. Сосредоточенно хмурится, разбираясь с мелкими бесконечными пуговицами. Уралов, как эта рубашка. Застёгнут, закрыт под самое горло. Хоть и дышит тяжело, хоть и сходит с ума от тяжести любимого тела на своих ногах. Всё равно — зажат и сдержан. Но с рубашкой Юра уже разобрался… Последняя пуговица, и больше ничем не удерживаемая ткань расходится в стороны. А он задумчиво смотрит, на оголившуюся кожу. Нет, Челябинск за столько лет Костю видел и в бане, и на речке, и в туалете. И прикасался, наверное, тоже. Но сейчас… Он на секунду замирает, решаясь. И кладёт раскрытую ладонь на живот Екатеринбурга. Сейчас, впервые, не просто видит, а смотрит. Впервые прикасается не просто так, не невзначай. Ощутимо, весомо, всей ладонью ведёт вверх. Ловит под пальцами лёгкое подрагивание замерших напряжённых мышц. И принимается изучать, ближе знакомиться с этим телом. Он скользит по груди, добирается до плеч, окончательно спускает с них треклятую офисную тряпку. С нажимом оглаживает руки. Необычно, конечно, чувствовать в такой ситуации чужие крепкие мышцы вместо податливой женской мягкости. Ощущения непривычные, но… То, что это мужское тело — не столь важно. Важно, что это — Костя. Что именно эти руки не единожды заботливо и неумолимо поддерживали, столько раз вытягивали Юру из самого лютого дерьма. А вот эту россыпь родинок Татищев раньше не замечал… Он легко ведёт по коже, пальцем чертя линии, соединяющие их в причудливые созвездия. Слушает, как тяжело дышит Екатеринбург. С силой сжимает, проводит по бокам. По выраженным косым мышцам внизу живота — до кромки штанов. Ненароком задевает ногтями. И ловит Костин резкий шумный вдох. На прикосновения Уралов реагирует весьма однозначно. И Юра бы соврал, если бы попытался сказать, что такой отклик не вызывает сейчас никакого волнения в собственной душе. Костя покрывается мурашками под его руками. И есть в этом что-то до одури сладкое. Екатеринбург позволяет всё. Челябинску можно делать, на самом деле, что угодно. Только вот себе… Костя не позволяет практически ничего. Он так давно. Так давно привык себе запрещать. Руки Татищева в полный контакт путешествуют по телу, но… Юра, наконец, замечает, что Костины ладони не нашли себе лучшего применения, чем вцепиться в диван и удачно подвернувшуюся подушку. — Костя, твою мать! Кто из нас гей? Ты или я?! — Ну, я, — после короткого подтормаживания бросает Уралов. — Тогда какого хрена?! — взрывается Юра, комментируя его возмутительное бездействие. И уже мягче добавляет, — Кость, это не одиночный эксперимент. И я тебе руки не связывал… — Ты же об этом пожалеешь, — отворачиваясь, хриплым голосом выдавливает Екатеринбург. И Юра понимает. Наконец, понимает. «Пиздец. Он ведь, правда… в этом уверен». Праведную злость смывает как по щелчку пальцев. Да, он Костю не связывал и ничего не запрещал… «Связал» Катюша сам себя. По рукам и ногам! Так крепко и так давно, что от метафорических верёвок на запястьях должны уже были остаться сотни застарелых шрамов и кровавых ран. Так, что руки затекли и онемели до бесчувствия. Костя так долго третировал и держал себя в узде… что как дикое животное, проведшее всю жизнь в клетке, только недоверчиво косится на открывшуюся дверь среди прутьев. Не веря и не решаясь выйти. И запер в эту клетку Екатеринбург себя сам. Чтобы не сорваться, не навредить Юре. Чтобы не позволить себе ни в коем случае того, что может Татищева отвернуть или сломать. Эта настороженность, страх, «шаг вперёд и спешно — два назад» вырабатывались годами… столетиями! Челябинск, наконец, понимает: мало просто разрешить. Ему самому придётся срезать путы, вросшие под кожу, с Костиных рук. Потому что для Юры все эти чувства — новый, немного странный, но волнующий опыт. Для Уралова — такая старая удавка на шее, что вырывать её придётся с мясом и долго лечить оставшуюся рану. Он в какой-то беспомощной нежности проводит по мягким волосам. Поглаживая, вплетает пальцы в перепутанные двухцветные пряди. Принимает. Приручает… Костю, словно раненое животное, придётся день за днём приучать не ждать кнута, не ждать, что его оттолкнут и отвергнут за любой неверный шаг. Татищев с горечью осознаёт, что это он — давняя и единственная Костина психологическая травма. Ему же с этим и разбираться. За всё хорошее… За то, что так невообразимо долго был равнодушен и слеп. Екатеринбург его любит, это да. Но настолько давно запретил себе даже надеяться, что теперь просто не в силах поверить во взаимность. Как бы верить ни хотел. Юра сам в руки идёт, сам целует. Костя видит, слышит. Ему даже нравится. Только до конца… не верит. А значит, Татищеву придётся доказывать, что он действительно теперь ХОЧЕТ быть с Костей. Не раз и не два. Так долго, как будет нужно. Чтобы Уралов не только услышал, но и почувствовал — «Он — нужен, его принимают, хотят и любят». Через слова, действия, прикосновения… Значит, это Юре теперь брать инициативу в свои руки. Пока Костя не отойдёт, не оттает, не поверит и не придёт в себя. И ради него… Знаете, Челябинск согласен. — Я ни о чём не собираюсь жалеть, — тихо произносит Юра, приближаясь к лицу напротив, — и меня можно касаться… Правда, до Екатеринбурга слова сейчас доходят не очень. Поэтому он просто берёт руку Уралова и кладёт себе на бедро вместо многострадальной подушки. Ладонь горячая даже сквозь плотную ткань джинсов. Невольно сжимается на его ноге. Юра малодушно расчитывал, что сможет просто дать зелёный свет, закрыть глаза, уткнувшись лицом в простыни, и разрешить делать с собой всё, что заблагорассудится. Нихрена подобного. Но, что уж тут… Сдаваться так просто Татищев не намерен. Не то, чтобы он не чувствовал неловкости. Но смущаться себе не разрешает. Ладно, ладно… Может, и покраснел так, что румянец неровными пятнами добрался аж до шеи. Но он уж точно не позволит этому факту как-то себя останавливать. Юра сам стягивает футболку через голову, подаётся навстречу. Внезапно контакта резко становится много. Кожей к коже. Губы находят губы. Костя сдавленно стонет в поцелуй. Юры…много. Он буквально — везде. Насколько, что Екатеринбург не может не дышать им, не может не хвататься за него, словно утопающий. Широкие ладони прижимают Челябинск к себе ближе, едва не оставляя ожоги на пояснице, на спине. Юре кажется, что Костя горячий, как печка. Юре нравится. «Пускай! Пусть лучше вот так… горит. Чем видеть его замершим, заледеневшим…» Татищев вжимается ближе, целует. Шире приоткрывает рот. Чтобы ещё жарче, ещё глубже… Отрывается. Целует в уголок губ. Смотрит. Глаза у Кости шальные, блестят расплавленным золотом. Юра заставляет запрокинуть голову, спускается губами по шее. Ниже, ниже… Добирается до ямки между ключиц. Такое тонкое место… Он припадает к ложбинке, целует, вылизывает, втягивает, посасывая нежную кожу. Срывает с губ Уралова очередной задушенный стон. Тела прижаты так близко, невообразимо близко. Челябинск чувствует, насколько Екатеринбургу… нравится происходящее. «Вот так, Катюш. Давай…» — Ты что творишь? Юра, я же не смогу остановиться, — голос у Кости непривычно низкий, прошивает насквозь, посылая мурашки по телу. Руки Уралова жадно гладят бледные бока, проходятся по рёбрам. — И не надо. Не останавливайся. Челябинск скользит пальцами по коже у самой кромки штанов. Словно очерчивая незримую границу перед тем как её преступить. Потому что… «Творить хуйню, так с размахом!» — Ты же понимаешь, что я там вообще не девушка? — Екатеринбург выразительно указывает взглядом на свой пах. — Нуу…да, — озадаченно выдаёт Татищев в ответ на этот «вопрос на засыпку». «Ага, да, спасибо. Я так-то в курсе, что ты мужик. Иначе всё было бы уже давно». Уралов молча тянется, берёт его руку, кладёт себе на ширинку. Неотрывно смотрит в чёрные глаза и тяжело сглатывает. Иии… ох… да. Недаром спрашивал. Знать, что у Кости есть член, и почувствовать через ткань брюк, как что-то — Ну, как «что-то»? Будто есть варианты — упирается в ладонь… Это, как говорится, две большие разницы. Юра зачарованно переводит взгляд, смотрит на свою руку, лежащую ТАМ, словно она и не его вовсе. Неуверенно чуть сжимает через ткань. Это настолько за гранью. Адреналин ударяет в голову. Челябинск со странным волнением добровольно нарушает свои же границы. Ему самому интересно, насколько далеко он способен зайти… И охуевает с того, как Костя подаётся навстречу ладони, закусывает губу и смотрит лихорадочно из-под двухцветных прядей. Настолько запретно и сладко. Юра на кураже, бросая вызов сам себе, расстёгивает ширинку, прижимается к Екатеринбургу и сходу запускает руку ему в трусы. С иронией вспоминает свои же слова про «обниматься можно, в штаны не лезть». Говорил Косте, а в итоге сам… И чувствует ствол под пальцами. Прямо так, без каких-либо барьеров. Большой, тёплый. Кожа на члене на ощупь горячая, бархатистая, немного влажная. Челябинск пытается понять свои ощущения. А Костя раскрасневшийся, смотрит напряжённо, вопросительно. Словно спрашивая взглядом: «Ну, что? Не противно?» И он сейчас настолько весь его, открыт перед Юрой. Вверяет всего себя. «И всё, что прилагается» — ехидно добавляет подсознание Татищева. Он на пробу немного сжимает ладонь, проводит вдоль члена. Екатеринбург только судорожно втягивает воздух, глядит настороженно, будто ожидая подвоха. — Катюш, расслабься… — шепчет Челябинск, — Я не убегу в ужасе, теряя тапки. Честно. Юра приближается к лицу, целует медленно, глубоко, заставляя прикрыть глаза. У Кости сердце стучит где-то в ушах. Он гладит плечо Татищева. Сжимает руку на бедре, вцепляясь через ткань джинсов, когда Юра задевает головку. «Такой чувствительный, такой, такой… Насколько же, блядь… Мой!» Челябинск, понемногу смелея, выправляет достоинство Екатеринбурга из белья. Снова обхватывает ладонью, ведёт вверх — вниз… Казалось бы, покраснеть ещё больше попросту невозможно, но Косте это удаётся. Ситуация-то за гранью. Юра сидит на бёдрах, жарко целует и дрочит ему. И если бы Уралову сейчас сообщили, что он попросту рехнулся и ему пригрезилось… он бы поверил. И сообщил, что ему фиолетово, сон это или явь. Только бы Юра не отстранялся, не останавливался. Челябинск справедливо полагал, что похвастаться особой искусностью не может. Тем более в том, как доставлять удовольствие другому парню. Под таким углом рукой двигать непривычно. Раньше так-то он только себе… Но Косте, похоже, достаточно одного только факта, что это рука Юры. Он порывисто пытается толкаться в ласкающую ладонь. И когда Татищев ненадолго отстраняется глотнуть воздуха, ловит обеими руками лицо, притягивая обратно, жадно впиваясь в губы. "Ох, чёрт...!" Понимать то, насколько Екатеринбург его сейчас хочет... Чувствовать, как тот безумно, отчаянно льнёт к нему... «Бля! Так, стоп! Зафиксируйте момент. У меня…встал?!» Очень хочется выписать себе премию Дарвина. Вот, прямо в эту же минуту! За крайнюю тормознутость. За то, что только сейчас додумался Костю хотя бы банально приласкать и посмотреть, что получится. А получается интересно… Весьма. Юра собирался, в общем-то, просто сделать Уралову приятно. А теперь сам ёрзает от напряжения, сидя у того на ногах, и едва может сосредоточиться на движениях собственной руки. Он решал задачу «Встанет — не встанет», словно это какой-то особо запутанный ребус или шифр. А в итоге… Ошибка была так очевидна, так проста. Возбуждает не само тело, как таковое, как объект. Не статичные фотки и не порнуха на экране. Возбуждает жар кожи под пальцами, то как Екатеринбург, изголодавшись за теплом, отзывается на его прикосновения. И хочется касаться ещё больше… Юра всем нутром тянется к Косте, а уж тело само реагирует, подключается, желая сделать его своим. Он гладит по всей длине, чувствует, как пульсирует жилка на члене. Под возмущённый вздох отрывается от горячего рта и припадает губами к шее в районе сонной артерии. Целует, улыбаясь в чужую кожу. Так забавно… ловить один и тот же ритм и шум пульса ртом сверху и рукой снизу. Всё происходящее, конечно, Татищеву в новинку. Мягко говоря. Но это же Костя. Родной и свой. А значит, можно. В принципе, можно вообще всё. Челябинск большим пальцем потирает головку, стараясь быть нежнее с такой чувствительной частью. Пытается проделать то, что нравилось самому. Рукой ниже спускается, сильнее сжимает у основания. В самом начале, раздумывая вообще о гипотетической возможности… он представлял, что такого рода близость словно лишит его мужественности. Сломает морально. Но сейчас не чувствует ни унижения, ни того, что занимается чем-то омерзительным. Никто его ни к чему не принуждал, никто за это не собирается ни оскорблять, ни высмеивать. А сказать, что трогать Костю мерзко, язык не поворачивается даже в мыслях. Потому что, как может быть мерзким ласкать родное теплое тело, что доверчиво подставляется под прикосновения? Внезапно оказывается, что то, что у Уралова есть член… Это вовсе не вызов мужественности самого Челябинска. И прикасаться там руками не страшно. Вдруг выясняется, что это не что-то мифическое и экзистенциальное, что перевернёт мир и представления о себе. А просто часть тела. Весьма чувствительная, горячая, немного влажная. И если вот так сжать, сдвигая кожу вниз, сильнее обнажая головку… То медные глаза поддёргиваются дымкой, в сладкой муке изгибаются широкие брови, а в груди напротив сердце начинает бухать совсем уж быстро и судорожно. И наконец-то! Наконец-то, блядь, не от боли, не от тоски и глухого отчаяния. А просто, легко и банально — от жара и удовольствия. Костя с нажимом оглаживает поясницу, приглушённо стонет, уткнувшись мокрым лбом в плечо Татищева. От этих низких стонов, от этих горячих любящих рук… мурашки проносятся по позвоночнику. Скапливаются сладким напряжением внизу живота. Юра вдруг убирает ладонь с чужого члена. — Юр…? Пожалуйста, — хрипло просит Екатеринбург. Просит продолжать, не отстраняться. Желательно — никогда. Челябинск, усмехаясь, коротко целует в висок. И всё равно слезает с Костиных ног и встаёт. — Сейчас, Кать. Подожди пару минут. Костя пытается подняться следом. Татищев толкает его в плечо, заставляя упасть обратно на диван. — Я не шучу, Уралов! Сиди, блядь, на месте и не рыпайся! Звучало бы грозно. Если бы у Юры так ебануто не блестели глаза, кажется, напрочь сейчас лишённые радужки. Одни расширенные зрачки, как дула автоматов. И Костя, кажется, попал конкретно. Потому что, не в силах хоть что-то возразить, только сглатывает и кивает. Оставаясь сидеть с каменным стояком и наблюдая, как Юру какие-то черти уносят за дверь — вглубь квартиры.