глава шестая. о дарах
5 февраля 2022 г., 16:49
В дом травника пришла тёплая весна с летним солнцем. Прокравшиеся через слюдяные оконца лучики разбегались солнечными зайчиками по дощатому полку, рассыпались пятнышками по подвешенным к потолку пучкам трав. Олег с Серёжей, совсем прижившиеся в новом месте, привыкли уже к особому распорядку дня, который редко что нарушало. Их небогатые пожитки уже стали частью дома.
Сабля теперь висела на стене. Серёжа, забеспокоившись, что в негодность придёт, если не позаботится, — к счастью, на службе у князя занимался его оружием, — решил однажды снять ее и протереть-заточить немного. Поудобнее уселся на лавке, ногу на ногу закинув, и первым делом принялся за ножны, покрывшиеся уже пылью за время их житья-бытья в доме травника. Мурлыча себе какую-то песенку под носом, тряпицей прошёлся от острия к рукоятке, пока не наткнулся вдруг на шнурок какой-то.
Пригляделся. Оказалось: чёрное воронье пёрышко, одно из тех, каким украсил себя на праздник. В груди заворочалось что-то тёплое и сытое.
Вошедший в избу Олег на пороге отряхнул от налипшей земли сапоги, тут же взгляд поднял, чтобы проверить, чем его Серёжа занят; заметил пёрышко в веснушчатых пальцах и улыбнулся тотчас.
— Что же ты, с той Масленицы влюблён был? — опустив глаза кокетливо, спросил Серёжа.
Ответил Олег не сразу: крепко задумался, нахмурился даже.
— И до того много думал об этом, — начал медленно он. — И понял, что ещё раньше полюбил. Ещё когда ты в палаты мои пришел, просил не уезжать, а мне очень захотелось, чтобы ты коснулся меня.
Серёжины щеки зарделись, и он смущенно улыбнулся. Шагнул ближе, обвил руками за шею. Широкие ладони Олега, как обычно, легли на его талию.
— Или ещё раньше. С тех пор, как увидал тебя на пиру с княгиней, искал повода узнать лично, — закончил Олег и склонил голову, чтобы по привычке прижаться лбом к чужому.
— Ещё раньше тебя заприметил. Хотел узнать, отчего печалишься, и сделать всё, чтоб хоть раз твою улыбку увидеть. Получилось.
Невольно Олег замер; значит, у Серёжи те же мечты были, одни на двоих. Так занят был заботой о нём, что не почувствовал заботу о себе.
— Ещё много увидишь, — подмигнул Олег и чмокнул в веснушчатую щеку.
Но Серёжа обиженно надулся, так что, смеясь, Олег поспешно, по-настоящему поцеловал прямо в любимые губы.
Пока травник отправился ругаться с соседями, не пожелавшими менять свою картошку на его рецепт настоя с крапивой, Олег и Сергей, наслаждаясь запретным при хозяине дома бездельем, сидели за столом и лениво перебрасывались вопросами.
— Слушай... коль ты мог бы выбирать, кем бы хотел быть? — бросив полный любопытства взгляд на Сергея, спросил Олег.
Тот ненадолго задумался, наматывая прядку длинных рыжих волос на указательный палец; опустил, глядя, как она снова послушно выпрямляется.
— Обещаешь не смеяться? — смущенно спросил он, искоса поглядев на Олега.
— Слово волка, — честно пообещал Олег.
Пришлось немного обождать — Сергей всё-таки чуть робел говорить, да и мысль эта, похоже, уже давно на уме у него была.
— Я хотел выучиться рисовать, — признался он.
— И что бы ты первым нарисовал? — Олег даже отвлёкся от связывания пучка трав, чтобы увидеть веснушчатое лицо.
— Тебя, — отозвался смущенно в ответ. — Хочу, чтоб первый рисунок особенный был.
За такие слова наградили нежным поцелуем в щеку; прикосновения Олега теперь, из-за отросшей бороды, колючими стали, но не перестали быть приятными и даже еще более желанными.
— А я б, коль умел, все твои веснушки перерисовал, — улыбнулся Олег. — Совсем как звезды на небе выучил бы.
С тех пор Олег задумчив стал, всё чаще в думы какие-то погружён; всё чаще с травником заговаривал, сам надолго из дома пропадал, но на дворе его не бывало. Серёжа переживал, в лицо заглядывал, но так ничего угадать и не мог. На вопросы Олег только отмахивался, целовал ласково в скулу и, тут же приходя в себя, принимался шептать влюблённые глупости. Оба забывались.
Волновался Сергей, но не решался спросить, думая, что слишком мало свободы даёт Олегу, привязывает к себе только. В свободные полуденные часы, когда солнце над самой головой висело, обычно отдыхали все в тени; но теперь Сергей оставался один в избе. Потому подумал, что лучше себя занять чем-то, и принялся за деревянную поделку одну; окрылен был идеей, так что повсюду с собой таскал.
Однажды так и засиделся на улице, где устроил себе местечко, упросив Шуру перенести одну лавку во двор и у стены избы поставить.
— Что ты делаешь? — спросил Олег, замерев на пороге избы.
Чуть покраснев, Серёжа замялся, спрятал что-то между ладоней.
— Ты не должен был раньше времени узнать, — признался смущенно он.
— Если не хочешь показывать, настаивать не стану, — мягко отозвался Олег, пусть и сгорал от любопытства.
Терзаясь, Серёжа поглядел на него. Вздохнул и качнул головой; отложил в сторону маленький ножичек, сам поднялся. Вздохнув ещё раз глубоко, раскрыл ладони, показывая, что мастерил.
Деревянное колечко, вырезанное с большим прилежанием, пусть и не законченное ещё — большое достаточно, видно, для олеговых пальцев задуманное; затаив дыхание, оглядывая, Олег заприметил сбоку крошечную фигурку волка, вырезанную пока наполовину, но уже угадывающуюся в характерных чертах.
Олег вскинул взгляд на смущённого и боящегося невольно нелестных слов Серёжу.
— Буду ждать с нетерпением, когда закончишь с ним, — улыбнулся он и поцеловал в веснушчатую щеку. — И обещаю больше никогда не снимать его.
Лицо Серёжи осветлила солнечная, совершенно детская улыбка. Ради этой улыбки Олег сделал бы что угодно.
— Идём, я тебе тоже кое-что приготовил, — подмигнул Олег.
Он поймал Серёжу за тёплую ладонь и потянул за собой, в избу. Велел подождать немного, а сам полез за большой сундук, где хранили всю зимнюю одежду; вернулся, держа в руках свой подарок.
Протянул стопку листов — пять-семь, не больше; не очень ровная и гладкая, неправильной формы и не вполне белые, с песочным чуть, но — это была настоящая бумага, вкусно пахнущая травами.
— С Шурой вместе придумали, как сделать. Он кое-что слышал о том, как ее мастерят, вместе додумали, — пояснил он, отступив на шаг, глядя чуть напряжённо.
Веснушчатые пальцы всё гладили шершавую поверхность, будто одного взгляда недостаточно; обвёл рваные края, зачарованно сжал между пальцев.
Кое-как заставил себя поднять взгляд на Олега; в синих глазах светилось искреннее восхищение. Он крепко прижал подарок к груди, улыбаясь широко.
Потом, долгими весенними днями, еще долго возился, уговаривая Олега посидеть ровно и позволить закончить наконец-то портрет. Славный вышел: глаза такие же чёрные-чёрные, легко узнать, пусть пока не так умел был художник; и улыбался широко, так, как только Сергею было дозволено видеть.
***
— Думаю, скоро нам уезжать надобно, — решительно кивнул Олег. — Нам и свое хозяйство устраивать не помешает. Травник сидел, подперев кулаками подбородок, и был мрачнее тучи. — К чему спешка? Могли бы и подольше тут побыть, куда вам, в неизвестность, — пробурчал он и отвернулся. В тот день разубедить их ему не удалось. Немного спустя Шура уехал на несколько дней, взяв с собой пару кур — собирался выгодно обменять на какой-нибудь провиант. Оставшиеся дома догадывались: не хотел прощаться с ними, надеялся, что в его отсутствие уедут. Вдвоём было славно, но мыслями всё возвращались к расставанию с местом, радушно принявшим их зимним днем. Боялись, что в другом месте не так уютно будет, даже если на родных для Олега землях. — Мы правильно делаем, — тихо, но уверенно сказал Олег. Сергей поглядел вопросительно: видно, объяснения просил, одной уверенности не хватило. — Хочу тебя в своем доме видеть, — Олег нежно огладил мягкую щеку. — Но не гостем. Таким же, как я, хозяином. Сергей прижал мозолистую после работы олегову ладонь к своей щеке покрепче и прикрыл глаза, наслаждаясь теплом прикосновения. — Буду рад с тобой всю жизнь провести. Дыхание у Олега перехватило. Слова важные, и сказаны не между прочим; голос серьезный, звучит обещанием. Нельзя не признаться в ответ, не выразить хоть малую толику всего, что помог испытать давно очерствевшему в сражениях сердцу; Олег говорит сбивчиво, то и дело целуя, не в силах не делать этого, когда Сергей такой румяный и милый: — Я останусь с тобой. Защищу, чего бы мне это ни стоило. Какое угодно зло ради тебя сделал бы. Добавил, чуть понизив голос: — Солнце моё, ты такой красивый, весь прекрасный. — Даже с веснушками? — Особенно с ними, — шепнул Олег. — Позволишь мне пересчитать их все? Сергей улыбнулся и медленно кивнул. Грубоватые пальцы, но движения нежные; медленно распускают шнуровку на груди, сдвигают в сторону, чтобы было видно тонкие птичьи ключицы. Нащупывает кончиками пальцев, обострённым чувством глубокие, зажившие давно порезы; крест-накрест. Вспыхивает на мгновение страшное: представляет, как оставили эти шрамы, и внутри будто поджимается от страха. — Кнут? — одними губами спрашивает Олег. Серёжа снова кивает. Более не говорят об этом; боле нет смысла. Олег укроет от всего на свете, не позволит больше никому касаться его Серёжи. Воротник распахнут, и перед Олегом открывается соцветие веснушек; он замирает, откровенно любуясь им, лаская взглядом каждое медовое пятнышко на молочной коже. Он опускает голову, и горячие губы прижимаются к первой веснушке, у ключиц. Серёжа выдыхает шумно, елозит ногами под ним, и Олег, чтобы ему стало чуть легче, находит его руку и прижимается ладонью, переплетается нежно пальцами. Тот хватается за неё, как за путеводную ниточку, чуть сжимает, переживая новую волну тепла; языком мелко проходятся по груди, будто желая веснушки на вкус попробовать. От ключиц опускается ещё, выцеловывает грудь, большие и маленькие веснушки; в сторону, по груди, замирает ненадолго, замечая только особенно нежное и чувствительное местечко, розовыми лепестками будто. Склоняется снова и под какое-то гудение в ушах длинно лижет, срывая этим тихий стон с искусанных серёжиных губ. — Э-это не… — протестует тот, невольно расслабляясь под Олегом. — Именно они, — улыбается проказливо Олег. — Ещё две особенно замечательные веснушки. Теперь он уже не может отвлечься, желая ещё раз услышать нежный голос, пустивший будто огонь по спине. Серёжа старается сдержаться, кусает губы, но вскоре сдаётся, позволяя Олегу наслаждаться своими вкусными-громкими вздохами. Олег едва отстраняется, чтобы поймать выражение серёжиного лица: сейчас — совсем беззащитное, нежное, и тонкие брови сведены к переносице, будто мучает что-то. Серёжа перехватывает взгляд, прикусывает губу, задумавшись над чем-то. Решается. Приподнимает голову, шепчет Олегу на ухо робкую просьбу; тот смотрит неуверенно, сомневается. — Ты точно не против? — тихо переспрашивает он. Серёжа кивает. Они вместе. Олег нежничает, целует тонкую шею, открытую для прикосновений теперь, когда рыжие волосы солнечными лучами обрамляют голову, рассыпавшись по подушке; едва накатывает приятная дрожь-волнение, переходит на лёгкие покусывания, едва сдерживая себя, чтобы не сжать клыки сильнее. Тоже хочет украсить светлую кожу; будет любоваться наутро новыми следами среди ярких веснушек, гладить мимолётом и замечать, как вздрагивают, остро чувствуя это. Подрагивающие веснушчатые руки исследуют олегову спину. Первая стрела, вторая; третья совсем недалеко от сердца, и он задерживается на этом шраме, трогает ласково: теперь не смогут ранить, ведь олегово сердце в веснушчатой груди бьется, а собственное — в олеговой. Волчье сердце хранить будет бережно, греть ладонями. Сам Олег — родными колыбельными убаюкает, чтобы не стучало так скоро, как бьется теперь. Но сейчас… сейчас — пусть бьётся, быстро-быстро. Узкая ладонь поднимается к затылку, чуть оттягивает за темные волосы, подсказывая поднять лицо; Олег слушается, и Серёжа с упоением приникает к его губам. Целует долго, уже не так неуверенно; Олегу безумно нравится, так, что даже пальцы поджимаются. Проводит, чуть щекоча, самыми кончиками пальцев по светлому бедру, и ему кажется, что он чувствует веснушки на ощупь; там, где они, чуть теплее. Или просто слишком тепло рядом с Серёжей.***
Серёжа рядом, отдыхает. Растрёпанный, совершенно уютный в его большой рубахе, жмущийся поближе, не желая замёрзнуть теперь. Совсем свой. Это свой теплее всякой грелки, ласкает сердце напрямик; Олег притягивает Серёжу поближе к себе, целует в лоб нежно. Серёжа уставший и сонный, зевает, но взволнован, хочет подольше не засыпать, чтобы насладиться осознанием. Он привычно утыкается в олеговы ключицы носом, щекотно сопит; Олег натягивает повыше одеяло, чтобы не стало холодно. — Люблю, родной, — шепчет разнеженный Олег, поглаживая по спине, убаюкивая тихой урчащей колыбельной. — Люблю, моё сердце. Серёжа чуть отодвигается, и Олег замечает блестящее в уголках глаз. Поспешно склоняется и сцеловывает соленые слёзы, успокаивающе целует возле глаз. — И я тебя, — отвечает Серёжа, прижимаясь ближе. Вспоминает что-то, улыбается: — Любо.
