красно солнышко

      Собирались недолго, да и нечего было лишнего взять: за всё время, проведённое в гостеприимном шурином доме, разжились только парой новых рубах да армяком для Серёжи. Самую большую драгоценность — бумагу — заложили между тонкими деревянными досками, которые Олег специально для того выстругал и отшлифовал, и спрятали в легкой полупустой седельной сумке вместе с небольшим запасом еды на пару дней да небольшим бруском из того же дерева, что и новенькое кольцо на олеговом безымянном пальце — Олег настоял на том, чтобы Серёжа и себе сделал. Постарались перед отъездом прибраться, хотя суеверия против были; чувствовали себя будто виноватыми за то, что уехать решили.       Когда всё было уже готово, а лошадь уже нетерпеливо посматривала на них, набравшись сил за долгий срок в гостях, Серёжа ещё стоял, обернувшись через плечо, глядя на дом на прощание. Подошедший Олег приобнял его за талию и положил подбородок на его плечо, чуть грея щеку своим дыханием.       — Не тревожься. Однажды мы ещё вернёмся сюда, — шепнул он.       — Хорошо, Волче, — улыбнулся Серёжа. — Ещё вернёмся. Ты пообещал.       Когда Шура вернётся домой, он не сразу подойдёт к занавешенной уютно кровати, наверное, всё ещё смутно надеясь, что его гости притаились там и ещё выдадут себя смехом; выберутся из-за занавеси и, улыбаясь, скажут, что то была просто несмешная шутка. Травник поначалу пройдётся у дома, проверяя, как на летнем солнышке высохли новые пучки трав; только потом зайдёт в избу, и тут же найдёт уже остывший суп у печи. Обернётся, заметит что-то, белеющее на столе, и подойдет посмотреть.       Им окажется рисунок, на которым изображены они втроём, улыбающиеся, счастливые. Рядом — неразборчивые каракули, ведь ни Олег, ни Серёжа не были сильны в грамоте. Шуре от друзей-

***

      — Готов?       Серёжина веснушчатая ладонь легла поверх чужой, чуть смуглой. Он сам улыбался мягко, ободряюще — знал, как для Олега важно это мгновение; рад, что смог быть рядом, разделить это волнение.       Серёжа кивнул. Олег потянулся, легонько поцеловал его в уголок мягких губ и толкнул наконец дверь.       — Ох, как тут!..       Слова восхищения сорвались с серёжиных губ прерывистым выдохом: Олег неожиданно подхватил его на руки и прижал к себе. В чёрных глазах блестела дерзкая весёлость.       — Кажется, так принято со своим суженым поступать? — подмигнул он.       Густой румянец залил серёжины щеки, и он едва заметно кивнул. Олег, донельзя довольный своей выходкой, перехватил его поудобнее под коленями и шагнул через порог.       Олегов дом встретил тишиной. Немногочисленных слуг распустили, едва старый хозяин дома, дед Олега — мурза — умер. Комнаты были полупусты, вся нехитрая мебель — накрыта простой холщовой тканью, от света и пыли. Стены почти совсем голые, украшенные только кое-где оружием добротной ковки; в жилых комнатах нашлось несколько сундуков, но одежды в них почти не было. Одна комната, видимо, когда-то принадлежала почившей матери Олега: там хранилось всё, для лечебных мазей и настоек необходимое, но совсем старое — кажется, хозяйки уже давным-давно не было на свете. Серёжа мягко сжал пальцы Олега в своих и поспешно вывел его в другую комнату, чтобы отвлечь от грустных мыслей.       На кухне Олег явно оживился. Зазвенел котелками, кастрюлями, плошками — перебирал, что из старой утвари еще сгодится; большую часть оставил. Серёжа, тем временем отправившийся в самостоятельное путешествие по дому, наткнулся на спальню. Ахнул, увидев широкую кровать с резными стойками и балдахином, таким непривычным глазу; шагнул даже ближе, желая коснуться.       И не заметил нагнавшего его Олега, неслышно приблизившегося со спины. Тот не сразу окликнул, наслаждаясь тем, как смотрится Серёжа в их новом доме; дыхание сбивало от того, сколько всего замечательного ждало их тут.       Олег притянул Серёжу к себе за талию, склонился, задевая теплым дыханием чужие губы; не целовал пока — дразнился.       — Как тебе? Станешь хозяином? — шепчет он.       В ответ Серёжа улыбается и тянется, в мгновение ока преодолевая расстояние между их губами, прижимаясь с нежным поцелуем; смуглая ладонь тут же оказывается на его затылке, бережно придерживая, не давая отстраниться, пока друг другом не насытятся. Одного поцелуя всё равно маловато будет.       Не обращая внимания на лёгкое головокружение, Серёжа нехотя отстраняется, оглядывает лицо напротив, глаза, полные любви и громадного ожидания. Думает о том, что хочет смотреть в них целую жизнь, и потому немного медлит с ответом.       — Буду рад, — отвечает наконец он.       Счастливее человека, чем Олег в тот день, представить трудно.       Дни пробегали быстро. Легко было привыкнуть к новой жизни — казалось даже, будто оба просто домой вернулись, в размеренную радость. Наступило лето, полное цветов и обещанных Олегом ягод; и правда, было их в избытке. Дурачились шутливо, играя в прятки в большом доме; Олег всякий раз находил легко, будто волком по запаху преследовал. Серёжа был не так хорош в поиске, и потому, чай, Олег порой поддавался и совсем не укромные места выбирал, так что отыскивали его быстро.       Олег взялся готовить детей местной знати к воинскому делу, обращаться с оружием. Серёжа по большей части рисовал; отвергал предложение просто купить у торговцев бумагу — хорошую, белую и гладкую, — и упрашивал самого Олега мастерить её. Тот понемногу всё больше руку набивал в этом деле, и к осени изготовленные в их крошечной домовой мастерской листы были почти такими же славными, как и покупные.       Несмотря на возражения смущенного Серёжи, Олег развесил его рисунки по всей их спальне. Сказал, что иначе совсем не так уютно будет; Серёжа, пусть и не признался бы в этом, был счастлив от этой идеи. Олег был для него самым важным ценителем его рисунков, и его вкусу он доверял больше всего.       Осень тоже была славной. Новая мебель, поездка за красивыми коврами, походы в лес за грибами — каждый день был полон чего-то нового, о чём там, в княжьих палатах, Серёжа мог только мечтать; нового, чего Олег, коли был бы без Серёжи, и не желал бы для себя. Всё вместе становилось только лучше.       Незаметно наступила зима. Чуть холоднее, чем прошлая, но теперь легко было согреться. Хлопот стало больше: впервые в одиночку к заморозкам дом готовили. Олегу очень хотелось, чтобы только вдвоем управились, и потому упрямо пытался все домашние дела сам решить, но вскоре сдался; наняли мальчика, чтобы за двумя конями приглядывал да по мелким поручениям бегал. Так времени свободного прибавилось, и могли его вместе проводить.       Выехали однажды на ярмарку. Серёжа — в теплой шубке, с муфточкой; улыбка широкая-солнечная, и веснушки будто ярче. Олег, как всегда, рядом, держал под руку свою пару; привычно в чёрном, оттеняя собой летнюю яркость своего спутника. Снова — масленичные гуляния, песни, пляски; угощения и в этот раз решили стянуть, пусть даже в этом году могли и заплатить. Было что-то приятное в том, чтобы памятовать о прошедшем.       — Не расстроен, что в этот раз я без крыльев? — дурачась, подмигнул Серёжа.       Олег головой покачал и потянулся рукой, чтобы отвести с веснушчатой щеки непослушную рыжую прядку.       — Думается мне, где-то внутри ты всё тот же воронёнок, — фыркнул он.       — Теперь уж целый ворон, — распушился горделиво Серёжа и милостиво подставил щечку для поцелуя.       С родиной Олега Серёжу пока мало что связывало, но что-то ему подсказывало, что к следующей Масленице ему уже будет, что вспомнить. Потому просто гуляли, болтая о чём-то стороннем; Олег всё порывался заботливо поднять Серёже воротник, но тот гордо отворачивался — так некрасиво будет.       Повезло, что тогда помедлили, отвлекшись на новый спор о том, что теплее — лучше, чем красивее.       Внимание привлекла какая-то толкотня на площади — небольшой, совсем не той, что центральная в родном Серёже городе; кое-как протиснулись мимо зевак, увидели странную картину: чумазая девчушка, воинственно выставив кулачки перед собой, стояла над странной белой птицей, вытянувшейся на земле — не сразу разобрали, что то настоящая белая ворона. Против нее гурьбой высыпали мальчики — кто постарше, кто помладше, на голову ниже, и каждый с каким-нибудь оружием, кто во что горазд: кто с камнем, кто с лопатой, кто — со снежком.       — Уйди, Лерка! Всю потеху портишь! — заканючил один, прячущийся за спинами других оборванцев.       — Не уйду! — решительно помотала головой она.       Осознав, что ничего интересного не происходит, зеваки стали расходиться. Мальчишки, потерявшие зрителей, тоже поумерили свой пыл, но смотрели всё равно злобно, лишившись такого развлечения.       Девочка склонилась и бережно подняла ворону на руки, попыталась поправить перемазанные в грязи перья, чтобы разглядеть, что с крылом случилось. Птица не далась, дернулась в сторону — детских сил едва хватило, чтобы удержать.       — Тут нужно привязать к чему-то крепкому, иначе летать не сможет, — заметил внезапно Серёжа, на которого никто и не смотрел.       Удивленно вздрогнув, девочка подняла голову, но птицу из рук не выпустила, наверное, боясь, что задиры опять за старое примутся.       — Видишь, у нее еще мягкие перья, как у птенцов, есть. Быстро поправится, молодая еще совсем, — продолжил Серёжа, невольно приосанившись: теперь-то все только на него и смотрели.       Девочка неуверенно кивнула, осторожно потрогав мягкие пёрышки. Незнакомец понемногу завоёвывал ее доверие.       — А ты умеешь? Лечить? — негромко спросила она, внимательно-сосредоточенно глядя в его синие глаза, надеясь заметить, если подумает соврать.       — Да, в детстве мы выпавших птенцов выхаживали, — бросив ласковый-успокаивающий взгляд на нахмурившегося Олега, он отпустил его руку, снова повернулся к девочке.       Та отпрянула. Богато одетые люди обычно только прикрикивали на нее и гнали прочь; оттого не понимала, почему он — другой.       — Чья будешь? — дружелюбно спросил Серёжа, присев на корточки рядом.       — Своя, — отрезала девочка, утирая нос тыльной стороной ладошки.       Стайка ребятишек позади заволновалась: как же, такие богатые господа обратили взор не на них, а на какую-то чумазую девку! — и тот, что посмелее, выкрикнул:       — Сирота она! Из холопов сбежала, одна уж месяц по улицам шарится!       Девочка вспыхнула и отвернулась, крепче прижимая к себе ворону. Та, неуклюже выставив в сторону раненое крыло, спрятала под ним клюв.       Птицу было жаль. Она замерзала, а в Лере и самой тепла было не так уж и много. Попробует напроситься погреться у чьей-то печки — с вороной, такой странной, непременно прогонят.       Он будто угадал, что её заботило.       — Не хочешь с нами жить? Дом добрый, теплый, и птицу твою вылечим, — подмигнул Серёжа и руку протянул. Добавил тише:       — Сам сирота, знаю, что это — на улице жить. Легче не станет со временем.       Она еще немного постояла; поглядела сначала в сторону притихших мальчишек, потом — на свои покрасневшие на морозе пальцы. Правильно говорил, что позже легче не станет; так и не смогла привыкнуть. Глубоко вздохнула, по-детски надув щеки; решительно вложила свою ладошку в чужую, веснушчатую.       Долго Лере пришлось привыкать к жизни в полупустом доме. Отказывалась поначалу в общей столовой есть, упрашивала в комнату обед отнести: там была ее крепость, выстроенная из стульев и одеял. Серёжа прекрасно понимал её — самому тяжело было к княжим палатам переучиться; Олег, пусть поначалу и не слишком приветствовал новую жительницу, со временем тоже привязался к ней. Ворона, поселившаяся у Леры, уже через пару недель научилась открывать дверь ее комнаты и выбиралась попроказничать: не пускали ее только в спальню Олега и Серёжи — боялись, что попортит рисунки.       Серёжа, который как-то незаметно стал самой важной фигурой в доме, решил назвать ворону Марго. Именно к нему птица и привязалась больше всего, и он даже смог научить её паре простых команд, чтобы потом гордо демонстрировать её своему татарину; излюбленным местом вороны стало его правое плечо. Он не злился на ее проказы, и Олегу со временем тоже пришлось к ней привыкнуть — любой, кто становился дорог Серёже, невольно завоевывал и олегову симпатию.       Шло время.       Давно уж Лера не пряталась пугливым зверьком; увидев, что взрослые устроились в общей комнате на удобной кушетке, приходила туда же, с деловым видом взбиралась на стул и, покачивая ногами в воздухе, принималась сыпать любопытными вопросами. Серёжа молчал, лукаво поглядывая на Олега; тот, не найдя помощи, с притворным вздохом принимался отвечать на них. Порой как-то незаметно увлекался: уже через несколько недель искренне полюбил сочинять сказки для Леры, а та была только рада послушать.       В этот раз даже не задумывалась о том, о чем в этот раз спросить; давно жила у них, но, гордая, не хотела показать, что привязалась к новому дому. И все-таки знала о хозяевах дома очень мало — сами-то всю недолгую историю ее жизни уже через пару дней выпытали, а ей ни словечка не сказали!       — А как вы встретились? — выпалила она и поглядела испуганно на Олега: не разозлится? Не лезет же она не в свое дело?       Устроившийся на кушетке Олег подхватил Леру на руки, усадил себе на колени; оба знали, что так любой рассказ слушать приятнее. Даже Серёжа, заприметив, что скоро историю поведают, подсел ближе, прижавшись к теплому олегову боку, но стараясь не отвлекать. Олег посмотрел сначала на него, потом на Леру, но так и не смог решить, чьё лицо выражало больше любопытства.       — Слушай внимательно, Лер, это моя любимая история, — улыбнулся рассказчик.       Девочка тотчас поспешно кивнула, всем своим видом показывая: мешать рассказу не будет, невольно надеясь, что и для нее эта история любимой станет.       — Однажды у татарского князя горе случилось большое. Долго плакал, один сидючи, но пригласили его на пир славный…       Веснушчатая рука робко протянута. Олег улыбается и тянется навстречу, накрывает ее своей, поглаживает-ласкает чуть; прижимаются ладонями крепко, переплетаются пальцами. Там, где веснушки, кожа, кажется, и правда чуть теплее.       — И ждал он там будто чего-то, да так и оказалось: встретил там татарский князь своё красно солнышко.