Кусочки синусоиды

Когда-нибудь я брошу курить. Когда-нибудь прекращу разочаровывать людей. Заниматься самодеятельностью и творить (сеять, куда мне до творца) хаос. Когда-нибудь я начну контролировать все (хотя бы себя и свои действия). Когда-нибудь я наконец-то начну задумываться о своих действиях и перестану быть безответственным. Кто это сказал, что на ошибках учатся? Ну кто? Покажите-ка мне его, этого бессовестного человека. Самооправдание — не выход. Его в принципе нет.

***

Первое пробуждение случилось около пяти утра. Я мог бы и забыть о нем вовсе и не рассказывать, но то, что было за окном, так сильно контрастировало с плавящей мозг дневной жарой. Туман, окутавший объятиями Москву, глядел на меня своими пустующими глазницами еле видных окон соседних общаг, пытаясь что-то прошептать мне. Хоть окна и не были открыты, казалось, что свежесть проникает через стекла. И вместе со свежестью проникает и тело тумана. Его рука представилась мне подушкой, а прохлада — компрессом и одеялом. Так я и уснул, не ведая, что Москву все же ждут изменения. Утро встречает голову прохладой. Запах сырости бьёт в ноздри, а крупные капли небесной благодати стучат по бумажным окнам. Спустившись с распятия, босые ступы Иисуса касаются, кажется, ледяного пола, а голову покрывает терновый венец — ее Величество — головная боль. Проделав вслепую мучительные шаги, беру ручку двери, которая кажется слишком уж теплой. — Утречко, — говорящие дверные ручки. Дожили. — Отпустишь меня, может? Ручка и правда была живая. Не совсем ручка, конечно, а вполне себе рука, рука Славы. Я поспешил убрать руку, возможно, даже слишком, потому что боль мгновенно распространилась по всему телу. — Есть таблетки? — на голос мало похоже, скорее, на скрип двери в блок. Ответом мне был лишь смех, который сейчас казался просто невыносимо громким, заполоняющим череп, отскакивающим от его стенок. — Ну ты и пидр, Слава. — А кто мне вчера говорил, что я сосал? — но он все же решился сжалиться. — Ну ты поищи там, ну, на столе, наверное, — и, как и вчера, снова начал суетиться. Пока искал таблетки, я пытался вспомнить, как меня так могло развести с обычного пива. Помимо башки болела еще и шея. Кажется, даже пиво на голодный желудок — так себе идея. А Слава продолжал метаться от угла к углу и что-то судорожно искал. Разочарованно выдохнув, он начал одеваться. Видимо, снова сбегает. — Ну хоть в этот раз одаришь меня поцелуем Иуды? — голова не проходит, а боль от мельтешащего перед глазами «Объекта», кажется, только усиливается. — И хватит уже бегать и наводить срач. — Че блядь? Ты че за хуйню несешь? — острая реакция уже не смущает. — Чем тебе не угодила моя «беготня»? — последнее слово было нарочно выделено среди остальных. Ну и язва. Своим же непониманием закопал себя. — Да предатель ты, иначе говоря, — пытаюсь пояснить краткий библейский лор. — Снова куда-то сбегаешь, не говоришь ничего. Я прошу заметить, что в моих словах не скрывалось и капли желчи, потому такая странная реакция меня неприятно удивила. — Ты мне мамочка? — раз. — Я тебе отчитываться должен, куда я иду? — два. —Пиздец, приплыли, — взрыв происходит и у меня. Вся эта «истерика» на пустом месте просто убила во мне всю человечность и понимание, вкупе с головной болью. — Пошёл ты нахуй, — если он позволяет себе не сдерживаться в выражениях, то что уж мне перед ним выплясывать «вежливость». — «Уговор», — передразниваю его вчерашнюю интонацию. — Ага, уговор, блядь, — стало даже как-то обидно. Построили планы, а он, вроде бы как, кидает тут меня, мол, было клево, конечно, вечер классно провели, но давай сделаем вид, что я все забыл, и ты там давай сам разбирайся. — Пошёл нахуй ты! — глаза его сверкнули, будто гроза, начинавшаяся на улице, вдруг перебралась к нему в глазное яблоко и отразилась в прозрачных линзах. Накинув куртку, он стремительно шагнул за порог, не забыв смачно хлопнуть дверью, что, несомненно, дало о себе знать. — Истеричка, блядь! — крикнул ему вслед, но тут же пожалел. Свой же крик ощущался, как хедшот. Прямое попадание с винтовки. — И вообще, смеется тот, кто смеется последним! Я взглянул на время, которое неумолимо показывало переваливший полдень. Надо было бы умыться, а может и полноценно искупаться. Но хватило меня на ополаскивание лица прохладной водой. На лестничной клетке мне, к счастью, не удалось пересечься с Серфером. Но и курить на пустующей площадке было сомнительным удовольствием. Потому я быстро закончил свою утреннюю трапезу, и решился приготовить «хрючево», так как сил на выход из общаги за нормальными продуктами не оставалось. С этой мыслью я пролежал час, втыкая в потолок и анализируя вчерашний вечер и сегодняшнее утро. Еще половину часа я слушал постукивания непрекращающегося ливня и грозы. Голова начинала немного отпускать меня. На этом моменте я все же решился написать Славе. Получилось мое «письмо» очень даже складным. Да и я почти обрадовался, когда увидел, как исчез синий кружочек, обозначив пометку «сообщение прочитано», но ни ответного сообщения, ни звонка не последовало. Так я и провалялся еще энное количество времени. Стрелка часов доходила до половины шестого то ли дня, то ли вечера, когда я уж думал, что на велике был поставлен жирный крест. Не успел я начать развивать эту мысль, послышался звук открывающейся двери. Выхожу из комнаты и опираюсь о дверной косяк. Смотрим друг на друга. Году в семнадцатом я бы описал это, как «Искра-буря-безумие», и это бы не звучало так мерзотно, как сейчас. Похоже это было на незримую дуэль: кто же выстрелит первым. — Хули пялишь? — Слава все же не вывез последствий. А вот победа это была или проигрыш — кто бы знал. — Есть что сказать, может? Взгляд привлекают шуршащие от каждого слова пакеты. — Скажу, когда ты успокоишь свою истерику, —я элегантно парировал, как мне казалось. — Вот ты бы лучше… — Да? Это мне-то успокоиться? — ну зачем так громко? — Это я, по-твоему, начал это? Такое поведение вызвало злую усмешку. — Ну ты блядь и пиздюк, ужас, — в этой ситуации мое поведение выглядело выигрышно, я был спокоен и, по крайней мере, пытался говорить спокойно, выводя на эмоции. Я чувствовал абсолютное превосходство. — Как там на улице? А купил что? —А ты — ублюдок, — резкий разворот, Слава уходит с безоговорочным поражением. Я понимал, что надо бы что-то делать с потоком вытекающей желчи, подтереть ее рукавом и сбежать на улицу, ведь когда еще там будет такая свежесть. Та же свежесть мне нужна была и в голове, прочувствовать, пустить по венам, как дозу. Но останавливать спектакль мне показалось грехопадением. — Ну куда же ты уходишь, Славочка. Ну, давай, расскажи, где ты был, — я понимал, какими последствиями это может мне обернуться, но меня все несло и несло. — Ну же, что там у тебя в пакетиках. То, что произошло в следующую секунду, было в миллиарды раз лучше ливня, лучше утреннего тумана. Миг — Славин кулак летит в сторону моей челюсти, но, кажется я успел немного уклониться, и десятая часть вложенной в этот кулак силы приходится на мою губу. Следующий стоп-кадр: плацы находятся на месте слегка рассеченной губы, откуда кровь пытается вырваться гранатовыми гроздьями. Вся эта ситуация дарует моей голове кусочек свободы, а мысли, таившиеся на опрокинутых стеллажах головы, вырываются через почти сумасшедший смех. Слава в непонимании пытался что-то еще кричать, но в ушах был приятный звон, и ничто не могло войти обратно в мою башку. —Ты ведь так и будешь меня доебывать с великом? — отвечаю ему что-то на подобие «ага» сквозь смех. — Поехали, блядь. Собирайся. Дождь кончился к шести. В это же время вышли и мы вышли из общаги. Слава отказался курить со мной. Ну и пусть. Он назвал мне адрес, сказал, что сам он поедет на велике, на этом мы и разошлись. Я брел к автобусной остановке, пиная свежие лужи. Губу немного саднило, а накатывавшее чувство вины перебивало все. Я сел на нужную маршрутку. Ехать надо было до Химок, Яндекс показывал 40 минут в пути. Слава наверняка приедет быстрее. На описании поездки я останавливаться, ничего интересного, кроме того, что за это время я обдумал свое поведение, проанализировал его и пришел к выводу, что еще полторы недели я бы точно не хотел играть в молчанку. Надо бы поговорить, возможно, извиниться. Как я и ожидал, Слава приехал на место раньше меня и с кем-то болтал. Это был какой-то магазин-складик. Я подошёл поближе. Рядом со Славой стояли 2 модели. Слава, увидев, наконец, меня, сделал шаг в мою сторону и наклонился к моему уху: — Бери тот, что слева. У него какие-то проблемы с колесом, но это решается, можно выбить его у него за десятку. Дальше чел стал мне что-то пояснять за модели, но это все летело мимо моих ушей. Я смотрел на Славу, пытаясь то ли установить зрительный контакт, то ли избежать его. Вся солнечная энергия, весь жар прошедших дней сконцентрировался на мочке моего уха. От притока крови к лицу мне показалось, что начала снова пульсировать. Чел все еще вещал, когда Слава, остановив его поток, хлопнул меня по предплечью, кивая на нужную модель, и я расплатился за него. Большая часть обратного пути прошла в молчании. Я прилично отставал от Славы из-за колеса и по непривычке. Я все накусывал губу и смаковал вкус собственной крови, чтобы хоть как-то отвлечься от собственной реакции. Я старался оправдать инцидент тем, что уши — распространенная эрогенная зона, и что это — совершенно нормально. Ветер дул в лицо, хоть и не от скорости, но понемногу выветривал остатки нежданной «жары». Уже подъезжая к общагам, когда и Слава сбавил скорость, и оправдания помогли мне прийти в себя полностью, я решил предложить ему заехать в магазин. — Может возьмем что-ниубдь? Типо обмыть, что ли, — после длительного молчания голос сипел. Слава оставил на мне оценивающий взгляд: — Я уже все купил. Думал, что ты выебываться не будешь, — и снова ускорился. У общаги мы молча курили, напряжение между нами не накалялось, но и не исчезало. Курили мы в пол-оборота друг от друга, почти не обращая внимания, как быстро пепел осыпает полусухой асфальт. Вместе занесли велосипеды Я оставил свой в хранилище на девятом этаже, а Слава сразу отправился в блок, где он обычно и хранил его. Слава шуршал пакетами в своей комнате, когда я пытался незаметно пройти к себе. — Приходи, как будешь готов поговорить, — незаметно проскользнуть у меня явно не поучилось. Переодевшись из уличной одежды во что-то более сухое, я посидел около десяти минут в комнате, взвешивая «за» и «против», думая, как я могу себя оправдать. Собрав комочки гордости, я уверенно двинулся к его комнате. Слава вальяжно сидел, перед ним стояло две уже заполненных стопки той самой «про запас» и пакет мультифруктового. Я почему-то почувствовал свою уязвимость, глядя на то, как он широким жестом руки приглашает меня присесть напротив него. Освещение, как таковое, отсутствовало. Лишь светильник в противоположном углу мягко проливал желтый свет, от чего глаза его ярко выделялись на лице. Разговор все никак не завязывался, поэтому после первой, вторая почти сразу же зашла легко под Славино «ну, за велик». Только я набрался смелости разлить нам по третьей, он остановил мою руку в миллиметрах от бутылки. — Нет, ну так не пойдет. Давай, блядь, поговорим. Не хочу я пить водку так. Слава все еще не отпускал мои пальцы из тисков. — Отпусти, м вышло у меня даже как-то жалобно, будто мои пальцы зажали плоскогубцами и медленно сжимают так, что кровь перестает поступать к кончикам. — Пока ты не объяснишь, что происходит — не отпущу, — и сдавил еще сильнее. — Что не так? Ты меня так сильно не хотел видеть или что? Губы сжались в одну линию, кончик языка касался разбитой, будто порезанной, части. Казалось, что, если что-нибудь и смогу произнести, и мигом растворюсь. Жаль, что это противоречило закону неубывания энтропии, очень жаль. Пока Слава замком держал мои несчастные белеющие пальцы, я опускал голову, открывая и закрывая рот, как ебаная рыба. Моя голова, наконец, стала параллельна поверхности стола, и мне удалось выдать только: — Ничего не происходит, — за что был тут же наказан. Пальцы Славы сжали мои так, что костяшки среднего и указательного пальца неприятно давили друг на друга. — Да я сам не знаю, — шипя от неприятной боли и покачивая головой. — Давай говорить начистоту, — и тут же отпустил мою руку, — Видеть меня не хочешь? — Хочу, — рука все же начала обратно тянуться к бутылке. Говорить было почему-то тяжело: сводило челюсть, а зубы смыкались в стройный ряд. —Я тебе мешаю? — он не стал меня останавливать6 наоборот, подставил ближе свою стопку, которая тут же заполнилась на три четверти, ровно, как и моя. — Нет. — Ну тогда и выпьем за это, — было видно, как его терпение постепенно исчерпывается, а получить от пьяного Славы уже не сильно хотелось. Две стопки мгновенно осушились. На этот раз я решился: — Не знаю, — начал я. — Просто было одиноко, наверное, а тут появляешься ты и… Не знаю я. — Ах, не знаешь, значит, вот как долбоебом меня называть, ты знаешь, а… Его монолог, по ощущениям, был таким же долгим, как и монолог Джона Голта: он был таким же вечным, какие-то слова упускались из моего внимания, как пролистывались бесконечные страницы. Слава то ускорялся, что-то тараторил, отчитывал меня, тот замедлялся, что-то спрашивая у меня, не прерываясь на паузы. Нельзя вечно прятаться и оправдывать себя. Нельзя, иначе этот сюр не закончится, надо собраться уже, вылезти из ракушки. Я оборвал его начавшуюся фразу: — Прости. —Что? — он как-то недоверчиво посмотрел на меня. — Прости, — пришлось сказать чуть громче. Хоть мои глаза были опущены и что-то искали на поверхности стола, я чувствовал его наползающую победную ухмылку. — Повторить сможешь? — эта ухмылка ощущалась не только на лице, но и в голосе. — Прости. Прости меня. Я виноват. Встал не с той ноги, день не задался, не знаю, — пальцы перебирали друг друга, сжимались в замок. — Думай, что хочешь, но я, наверное, слишком устал от одиночества в общаге за это время. Отвык от общения, — прерываюсь, чтобы набрать воздух в опустевшие легкие. — Мне нужно общение, но я не знаю, как его начать. Хочу веселиться, нормально провести остатки лета. Не знаю, не знаю… — и на этом я кончился. Язык начинал заплетаться, а фразы в голове — путаться. Я вовремя принял решение остановиться, чтобы не сказать чего-то лишнего. Слава еще около минуты смотрел на меня, а я боялся поднять свою деревянную голову. Сделал это только чтобы взять вновь наполнившуюся стопку. — Знаешь, — глоток. — Я за сегодняшнее извиняться не стану, — его пустая рюмочка цокает о стол, теряя равновесие. Звон опустившегося на одну из граней стекла был маленьким громом в комнате, а с приглушенным светом это действительно было похоже на начинавшуюся грозу в блоке.— Знаешь, а давай завтра вечером покатаемся. Возьмем с собой что-нибудь и покатаемся, — и если бы я мог предсказывать будущее, видит Бог, я бы никогда на это не согласился.