Кусочки синусоиды

Свобода возможна только при отсутствии привязанности к чему и кому бы то ни было, к любым идеям, любым воспоминаниям. Не введи нас в искушение, Но избавь нас от лукавого.

***

Конец ноября, а на моих пальцах все чайные слёзы и белый порошок колдрекса, который нечаянно рассыпал по столу, руки трясутся у меня, пальчики не слушаются, Боже. А все заместо кружки дешевого армянского коньяка из пятёрочки и пепла в кружке рядом. И все по одиночке. И все то же. Вчера пошел снег. Наконец-то. Он продолжал сыпать всю ночь, а потому, покрытые корочкой льда лужи-моря теперь покрывались белой плесенью. Падая, снег мешался с грязью. Температуры утром не оказалось. Неужели это случилось? В середине ноября я заболел второй раз. И снова ангиной. И вот сейчас я смотрю на снежную сказку через толстые слои стекла, я бессовестно просиживаю сказку дома. Вот за окошком белеет грязное пространство. Ни один из городов этого грязного пристанища не скрыть под белым налетом. Везде иллюзии. Вот растает снег, а мусор все равно останется. И скоро он будет вытекать и из Ваших пустых глазниц. Тогда вы будете говорить, что это, якобы, Бог вещает через Ваши пустые картонные коробки. Слепцы. Я бы посмотрел на такой цирк. Цирк уродцев. Хотя, кто сказал, что и я там не поучаствую. Двадцать шестое ноября. С днем рождения Слава. А я благополучно просрал ебаную осень. Просрал теплую ее часть, когда пытался прятаться от этих лучей солнца, прожигавших спину, как бычок, прятался от иссушенных листьев, летящих в лицо. А теперь я жалел о проебаной осени, мой робот, не успев окрепнуть внутри, так же начал разваливаться. И я ощущал себя слабым. Слабым и жалким. Я задавался миллиардом вопросов, я не понимал, почему я отказывался бороться за свое счастье, почему я игнорировал и упустил момент, когда еще можно было вернуться обратно, заставить себя не думать о Славе, не думать вообще. Пока я кромсал себя изнутри — все просрал. И ненавидел себя больше всех на свете. Зачем я родился? И снег, даровавший мне каплю свободы, дал мне и сил. Только вот как мне их использовать, во что преобразовать — никто мне не ответил. Разбирайся сам. День, как ни странно, тянулся невыносимо долго. Сессия начинала подкрадываться, потому, после нескольких дней «отдыха», я сразу начал ботать. Интенсивно ботать. На компьютере вылезает бело-голубая вкладка ворда. Шрифт — Times New Roman по умолчанию. Размер — двенадцать, ГОСТовские отступы. И тонна необъятного текста, которая мешается со вставками формул и чертежей. Болезнь дает знать о себе, как и дни, когда учиться просто напросто не получалось. Голова быстро вскипает, поэтому выходить курить приходится чаще, чем хотелось бы, благо, сейчас появилась такая возможность — передвигаться без боли. Но вот курить все равно больно, что уж о разговорах — горло никакущее. И каждый раз, как по расписанию, до и после курения тянуло блевать гнилью. Как РППшница, честное слово. И с каждым выхаркиванием гнили, выхаркиваешь и себя. А пару дней назад видел ее же вперемешку с кровью и думал, что смерть наконец настигнет меня. Тогда и не придется разгребать эти кучи дерьма. Увы, все оказалось более прозаично. Пацаны вроде бы отмечали день рождения просмотром излюбленного Славой South park и бутылочками пива, а может и чего-то покрепче, не вдавался в подробности. А я все сидел в другой комнате за курсачом. Дедлайнов много — время ограничено. Да и Слава меня, вроде бы, не ждал. Все молчал. Как до этого два месяца молчал, так и сейчас. Вот только горло из нас двоих болит лишь у меня. Ночь стремительно накрыла Москву пуховым одеялом, а я тщетно пытался заставить свой организм отказаться от никотина. Хоть по вене пускай, честное слово. Пацаны закончили около часа назад, время уже позднее, хоть завтра и воскресение, лечь решили все пораньше, видно, алкоголь развез. Собравшись с силами, я спустился с кровати. Внизу уже мирно спал Димас, что-то бормоча во сне. Я не пытался вести себя тихо, потому, отыскав, наконец, на полочке сигареты и зажигалку, гремя ключами, я спешно обулся и направился в сторону лестничной клетки. Уже проходя лифты, сзади послышался неприятный скрип двери в одиноком коридоре, а потом и выверенные шаги, будто этот «кто-то» шагал по линеечке, ровно в такт сердцебиению. Еще чуть-чуть, и я бы действительно смог определить пульс шагов. Интерес заставил меня тотчас обернуться. И, наверное, удивиться. Слава двигался прямо в мою сторону. Двигался уверенно, будто собирался меня размазать по ближайшей стенке. Но удивило меня то, что он казался трезвым, будто ни капли спиртного в рот он не брал. Слава прошел мимо меня, сверля взглядом, сделал четыре широких шага и остановился. Мы стояли спинами друг к другу. —Чего замер-то? — показалось, что сказал он это слегка подрагивающим голосом, что странно смотрелось на контрасте с его уверенной походкой. — Курить перехотел? — все еще не оборачиваясь, он задал мне эти вопросы, наверное, не требуя ответа. Я жестко отказал себе в прочищении горла. Внутри билось желание не прерывать месяца молчания, которому ничто во мне не могло противостоять. Развернувшись, я направился к пролетам, будто ничего и не было. Зашли мы на лестничную клетку почти одновременно. Слава оперся спиной о стену, а я все не решался сокращать дистанцию и отошел в сторону мусорки и стекольной рамы. Развернувшись к злосчастному окну, я быстро начал курить. Поминки воспоминаний, не иначе. Половина сигареты истлела в руке, когда Слава, как и тогда, летом, не смог выдержать молчаливого покура. — Почему не присоединился? — на этот вопрос я тихо хмыкнул и опустил голову с абсолютно безнадежной улыбкой. — Как осень? Что нового? — и начал засыпать меня какими-то бессмысленными вопросами. Все же, немного прокашлявшись, я решился ему хоть что-нибудь ответить, все еще не оборачиваясь: — Поговорить тебе не с кем? — произнести его имя мне не удалось. Как оно застряло где-то в горле, так и покатилось обратно. Обратно в желудок, там ему и место. — Ах, да, уснули. А вот ты что-то не пьян или мне кажется? —Воздержался, — обрывается резко, как отрезал бы Маяковский. Я докурил ровно до фильтра и даже не поперхнулся, чему был жутко рад. Потушив уже фильтр, я стал было уходить обратно, как меня достаточно мягко удержали, но тут же отпустили, будто это было мимолетным и спонтанным решением. — Подожди, Амир, — собственное имя звучало инородно после миллиарда его вариаций в блоке. — Может, мы уже поговорим.? — О чем нам говорить, Вячеслав, — это даже не вопрос. А если и вопрос, то точно риторический. Меня уже достаточно резко развернули, удерживая за плечи, словно тряпичную куклу. Вот только никаких упреков и криков, слава богу, не последовало. Только одно предложение: — Может, еще по одной покурим? Я поморщился, но все же быстрым жестом достал портсигар и зажигалку и начал курить, как и Слава. Он нахмурился, немного продумывая свою следующую реплику, а затем отвел взгляд в стену. Прервать его метания пришлось мне: — Когда моя сигарета кончится — я уйду, учитывай это, — как бы намекая, что я не буду ждать вечность, пока он будет тут выламываться. — Давай обсудим то, что произошло, — было видно, как он противился сам себе в том, чтобы наконец назвать все своими именами. Пожалуй, это даже начинало меня веселить, хоть какие-то события за прошедшие месяца. — Так что произошло? — я окинул взглядом сигарету, а вернее, ее остатки. На тягу или две еще хватит. — Не помню ни черта. Пока я делаю последние затяжки, наблюдаю, как в голове Славы копошатся мысли, которым, наверное, он сам и не давал вырываться наружу, ежедневно устраивая им по несколько децимаций. Мне же казалось, что внутри меня ничего не осталось от ежедневного (а то и чаще) блева, а остатки этого «ничего» выжжены огнем зажигалки. Потому мое безразличие почти не было напускным. — Ну все, — выкидывая сигарету, я все же взглянул на виновника моей второй порции и, сложив руки, собирался уходить. — С днем рождения, Вячеслав. Меня вновь резко прижимают к стене, от чего смех вырывается из моего тела, походящего от слабости на мешок. Голова легко стукается о стену, а вот плечам пришлось хуже всего. — Заебал ты меня со своим ультра насилием, — сквозь смех я пытался что-то сказать, пока в солнечное сплетение упирался острый локоть Славы, а остальная часть шутки выходила то ли с хрипом, то ли с кашлем. — Молока перепил? — Не пизди мне. Ты все помнишь, — Слава шипел, говорил почти шепотом. — Все ты помнишь так же, как и я. До мельчайших деталей — его лицо было уж совсем близко. И тогда я, стукнувшись с ним лбом, остановил наконец смех и вполне серьезно сказал: — Так что именно я там должен помнить? — лицо его надо было видеть: глаза — полные надежды на то, что говорить ему не придется, ноздри, раздувающиеся от горячего воздуха, и брови, которые делали его гримасу то ли обиженной, то ли жалкой. И так и не получив ответа, вжался в его лоб сильнее, видимо, желая раздавить его голову. — Вот когда сможешь мне ответить — тогда и поговорим. И я ушел. Не оборачиваясь на его слабые оклики. По пути в блок, встретился с Димасом, так же желающим ощутить вкус табака после короткого сна. В блоке мне все же не удалось сдержать рвоту, когда откашливал ангину вместе со всеми ее вытекающими. Пожалуй, мне даже полегчало. Но полегчало тогда только мне. Я стал действительно внушать до конца себе, что мне все равно. А вот Слава бегал за мной. Почти в прямом смысле. Теперь мы ездили в одном вагоне метро, правда, почти в разных его концах, и его тяжелый взгляд ощущался даже через эти длинные вагоны. Стали ходить по одной улице почти вместе. В унике мы выходили курить на одних и тех же перерывах. И меня ужасно забавило созерцать Славин страх, его уязвимости. Быть предметом подобного «сталкинга» было просто что-то с чем-то. Мне так льстило то, что он тогда, как я предполагал, чувствовал: будто все мои переживания и боли вместились в него за тот разговор. И вот он ходит и варится или сгорает в этом дерьме. В дерьме, что я носил в себе так долго. Сие действие продолжалось около двух недель. Начался декабрь. Снег выпадал и таял за сутки. Новый год обещал быть теплым. Даже слишком. Время подходило к сдаче курсовых, а за ними стройными рядами вышагивали зачеты и экзамены. Курсач был дописан и сдан с горем пополам, потому я решил наградить себя жестяной баночкой. Я возвращался из магазина с пивом. Время доходило до одиннадцати часов вечера, и я хвалил себя, что решился выйти и прикупить данную вещицу. Как вдруг, уже у общаги, меня легко подхватывают под руку и тащат в Алешкинский лес. Я повернул голову, чтобы увидеть нарушителя моего личного пространства. Глаза мгновенно закатились, а сам я издал что-то наподобие цоканья. — Я скажу. Вот сейчас мы поговорим, и никак ты не отвертишься, — Слава будто не обращал внимания на мои реакции. Да что уж, будто я особо сопротивлялся. — Н-да уж, а пиво мое тоже подождет, — разочарованно вздохнув, я вырвал руку из подобного захвата. Шли мы с ним нога в ногу. Уже достаточно углубившись в лес, мы остановились у какого-то подобия беседки. Слава прошел во внутрь и уселся, указывая взглядом последовать за ним. Слабое освещение подсвечивало наши профили, которые походили на бюсты в художественных магазинах. Я чуть сильнее укутался в свой шарф, делая себе подобие «армора», и присел по правую сторону от Славы. — Так, ну-с, я Вас слушаю, — подтолкнуть его к диалогу было чем-то необходимым. Я оправдывал себя таким образом. Да и пиво мне хотелось бы побыстрее осушить. — Давай поговорим нормально, — Слава был настроен ну очень серьезно, что даже смешило меня где-то в глубине души. — Поговорим о том, что произошло. — Так что произошло-то, — иронично выдал я. — Ну же, Вячеслав, рассказывайте, — я потянулся за воображаемым блокнотиком с ручкой. — Про поцелуй наш, — на одном дыхании выпалил он. Хоть освещение и было слабым, но казалось, что он прилично зарделся. — Не верю! — как господин Станиславский, я почти выкрикнул это. — Еще раз! — Про поцелуй. Про то, как мы с тобой этим гадским летом поцеловались, — Слава склонил голову, и в нем я увидел себя этой осенью: голова опущена, руки в замок, и весь он сидел сжавшись, будто раненый зверь. Разговор обещал быть интересным. Я раскатал по небу ехидное и задумчивое «О»: — Так вот оно что. И что же вас беспокоит? — я прищурился, додавливая его, припечатывая вопросами. — Мне казалось, что ваше времяпрепровождение за эти месяца вас только веселило. Что же вас сподвигло на данного рода разговор? — Я… Я не знаю, — красивая театральная пауза. — Мне кажется, что я слишком часто думал об этом. — Ох, ну вот оно как, — я сделал вид, что перелистываю свой «блокнотик» и закрываю его. — Увы, ничем помочь не могу. Думаю, вам стоит обратиться к кому-то другому, — и сделав вид, что разочарованно вздыхаю, решил покурить напоследок. — Я не могу перестать думать об этом, — как-то обречённо сказал Слава, достав свою пачку дешевых раковых палочек. — Не могу принять это что ли… — Не мои проблемы, — получилось у меня это так легко, что я даже удивился этому. — Знаешь, я когда-то тоже хотел с тобой вот так вот посидеть и поговорить. Потому что я понимал, что это и для меня, и для тебя что-то новое, — я начал говорить это, даже и не думая, что во мне начнет снова разгораться злой огонек. Но в какой-то момент мне захотелось вылить всю боль, вернее, ее остатки, прятавшиеся по углам. И их оказалось достаточное количество, чтобы вызвать в себе поток различных эмоций. И все это накатывало на меня огромной лавиной. Как отчаявшийся путник в пустыне, я все ходил эти длительные месяцы в надежде утолить жажду, и наткнулся на огромную реку с пресной водой. — Но, видимо, поговорить для тебя тогда было чем-то невозможным. Оба мы хороши, конечно, но вот голову в песок спрятал явно не я, пытаясь прикрываться всей этой напускной «Мне просто ахуенно, а ты продолжай гнить, а я буду смеяться тебе в ебало», это не я пытался топиться в этом молчании. Слава не курил. Он держал бедную тлеющую сигарету в руке, и фильтр уже почти начал гореть. Стеклянным взглядом он водил по мне, не в силах вставить и слова. — Я думаю, блядь, что в тебе сейчас говорят твои обиды, — он снова достал сигареты, чтобы закурить, а не мучать их, как первую. — Думаю, даже если и так, то я имею полное право, — я все докуривал свою. — Я хотя бы нашел в себе силы принять всю эту ситуацию. Мало того, я ее прожевал, а теперь, когда я желаю ее выплюнуть, объявляешься ты со своим «Давай поговорим, давай обсудим». А не пойти ли тебе нахуй? — слова мои становились грубее, обнажая все свои острия. — Я просто прошу помощи, — и это было хуже всего, из того, что он мог бы сказать. Как только ему стало плохо, он решил прибежать ко мне, вау. Оскорбительно до глубины души. — А я тебе кто? Я тебе и психолог, и друг, и враг? Нет, — растягиваю «Е». — Ты уж определись сначала, а потом и посмотрим, как оно пойдет. Хотя, меня уж мало это будет интересовать, наверное, — и тогда я подсел ближе к нему, чтобы почти прошептать. — Дай мне просто отпустить тебя и все, что связано с тобой. — Не, — он как-то напугано посмотрел на меня. — Давай вернем все, как было? Снова вот это все, чтобы нормально пили, гуляли. Было же здорово? — Здорово? Не, нихуя не здорово, чувак, — ебучий тупой Слава сделал все выводы не только за себя, но и за меня. Слава странно посмотрел на меня. Злость, тщательно скрываемая, в нем вскипала и пыталась вырваться наружу. — Это ты мне так нахуй говоришь о том, что все те дни были просто очередной хуйней? — он встал, все еще держа в руках «Космос». — Думаю, это ты прячешь сейчас голову в песок обиды. — А что ты хотел? Чего ожидал? Может, думал, что я кинусь тебе на шею? — я тоже встал, сокращая дистанцию, и стал переходить на повышенные тона. Какой-то нелепый план зрел в моей голове. — Ой, Славочка, конечно, да, — делая свой голос максимально наигранным. — Конечно-конечно, давай вернем все. Давай. — Так, а в чем проблема? — возможно, он хотел как-то продолжить задавать свои отвратительные вопросы, но теперь настал и мой черед обрывать чужие фразы. — Да не будет уже никогда, как раньше. Пойми это, Слава, наконец, — утомленно выходит из меня. — Или что? Что? — и тот гениальный план, что зародышем крутился по моим извилинам, нашел свой момент. —А что, может, ты думаешь, что клин клином вышибает? Ну, давай тогда и проверим. Я бесцеремонно, не спрашивая разрешения, придвинул его к себе за полы расстегнутой куртки. И в этот поцелуй я вложил всю свою ненависть к нему, всю боль от молчания, которая тянулась за мной. И мог бы я ожидать чего угодно, вернее сказать, силы удара, которая должна была прилететь мне в неведомую часть тела. И я был готов ощутить эту боль, в которой я вновь нуждался как в воздухе. Хотелось ощутить себя живым. Но весь фарс этой ситуации заключался в том, что этого «чего угодно» не произошло. В меня вцепились, как утопающий цепляется за спасательный круг, и углубили поцелуй, на что я резко прикусил губу. Продолжая эти нелепые поцелуи, мы стояли так какое-то растяжимое количество времени и, наконец, отстранились. Помолчав некоторое время, все еще держа друг друга в странных тисках, мы отмерли. И я насмешливо отметил: — Что же, выбирая из трех, быть твоим другом — достаточно смешно. — Ну, — Слава взял что-то стоящее на лавочке за его спиной. Бутылочка дешёвого красного показалась у него в руке — Тогда мой долг сегодня — предложить вино. В этой беседке мы просидели еще какое-то количество времени, делая крупные глотки жгучего вина. И молчали. Все же, напряжение долгих месяцев не могло просто просочиться через нас и выйти в этот же день. Свое пиво в тот вечер я так и не выпил.