Кусочки синусоиды

Дашь ли мне когда-нибудь ответ, кто ты? Может, ты спаситель, яркая звезда в потоке незаурядицы, а может наоборот — утопленник, кто тянет меня в эту трясину за собой. Может, не столь и важен этот ответ, сколько важна твоя реальность.

***

Утро не встретило нас лучами солнца и поющими за окном птичками, как и мы полностью его проигнорировали. В один из часов ночи Слава растолкал меня, и мы негласно приняли решение принять горизонтальное положение на кровати. Энергетики давали знать о себе, да и скопившаяся усталость давила, потому я проснулся к двум часам дня. У стенки спал Слава, прижимая руки к груди. Шея его ярко выделялась на фоне белого постельного белья. После продолжительного сна в неудобном положении тело немного ломило, голова побаливала. Я направился к умывальнику, чтобы ополоснуть лицо. Воспоминания прошедшего вечера меня не смущали, но страх того, что Слава проснется и начнет закатывать истерики, начинал меня настигать. Я посмотрел в зеркало и почти не узнал себя, будто смотрел сквозь него. То, что я видел тем летом, которое сливалось сейчас с зимой, почти не походило на мое отражение. И силуэт Славы, стоящий сзади, показался мне сначала видением. Стойкое чувство сумасшествия накрывало меня. Слава подкрался почти незаметно, из-за шума воды я почти не слышал его шагов и звук открывающейся в ванную двери. Сдвигая меня в сторону, он тоже начал умываться. Мы почистили зубы, и я наконец ощутил приятную свежесть, которую оставалось добить утренним душем, чтобы окончательно превратиться в человека. — Ты можешь съебаться ненадолго, — и стал снимать футболку. — Я хочу ополоснуться. — А я тоже хочу, — Слава серьезно посмотрел на меня и тоже начал раздеваться. — Так-то я первый занял место в душ. — Ну так давай вместе, — и немного задумчиво выдал. — Время сэкономим, все дела. Я очень странно посмотрел на него, пытаясь переварить информацию и сопоставить ее с реальностью. И когда осознание его слов пришло ко мне, я лишь усмехнулся — настолько это было нелепо. — Мощный аргумент, Вячеслав. Тогда вот вам мой вопрос: куда мы спешим, чтобы время экономить? — Если повод нужен — я тебе найду, — Слава растрачивал слова, выстреливая резиновыми пульками. — Не, повод мне не нужен, — я снял с себя всю одежду. — Но зачем было придумывать оправдания? Или ты утром теперь всему блоку будешь такой лайфхак рекомендовать? — перешагиваю чугунный бортик ванной. Стопа касается прохладной поверхности. — Думаю, что такой чести пока будешь удостоен только ты, — Слава присоединился, поморщившись от ненагретой поверхности ванны. К нашим стопам начала стекать прохладная вода, постепенно нагреваясь. — Меня смущает твое «пока», — я повернулся к нему, зафиксировав лейку душа. Мы поочередно стояли под обжигающими струями воды, пока не решились встать вплотную, прижимаясь друг к другу теплыми телами. По волосам на лицо стекала вода, обжигая ключицы. И когда спина Славы от моего давления на его плечи прислонилась к холодным мокрым плитам кафельной стены, он почувствовал яркий контраст. Так мы и стояли: сжимая друг друга, целуясь. Вода наполняла наши рты, но мою жажду утолить не могла. Я продолжал заполнять шею Славы «сиренью», пока он, откинув голову и упираясь затылком в прохладу стен, жадно глотал воздух, пытаясь вцепиться в мою спину и руки. Очевидно, что все это кончилось взаимной дрочкой. Ночью тридцатого декабря мы вышли в магазин, чтобы хоть немного закупиться продуктами, Славиной же целью был выбор алкоголя. Ничего особенного мы не готовили: что-то вроде миски оливье и каких-то дрянных бутербродов. И, конечно же, водка. Ни один Новый год в России не обойдется без этого напитка. В ночь с тридцать первого на первое под окнами общаги слышались крики студентов и фейерверки, но нас тогда это явно мало волновало. В полночь мы слушали речь президента, допивая полторашку, что явно было для меня много. В последние секунды боев курантов я притянул к себе Славу, грубо целуя. Мы кусались, издавали какие-то странные звуки, похожие на рыки или вздохи. Дыхание, разгорячённое напитком, от поцелуев делалось будто раскалённым, плавящим лица друг другу. Именно в ту ночь он пытался отсосать мне, что получалось у него совсем уж неумело, поэтому мы быстро перешли к дрочке, которая уже не вызывала у нас смущения. Возможно, я внушал себе, что все это — нормальное явление. Но в какой момент простой интерес и юношество перестало нами двигать — никто уж и не ответит. Дни после Нового года пролетели достаточно быстро, так же быстро и закончился купленный тюбик смазки. Что же касается Славы, то до приезда остальных, он каждый вечер тащил меня спать к себе. Каждое утро начиналось с его бесконечных рук, которые оказывались сначала на моем лице, а затем медленно тянулись по шее, ребрам а затем и вовсе пропадали под одеялом. Его шея вбирала в себя палитру от темно-фиолетового и бордового до жёлтых оттенков. Вечера наши заканчивались сигаретами после совместного бота и жаркими взглядами Славы, либо незаконченными фильмами, которые он же и ставил на паузу. И если начиналось все это более прозаично и просто, то в какой-то момент стало перерастать в грязь: Славе все было мало. Уже после приезда остальных в блок, начались вопросы и шуточки в сторону Славиной шеи, ведь сходить этому добру еще недели полторы — не меньше. — Прыг-Скок, кто это вас так? — Васил часто задавал этот вопрос, на который получал тонны молчания. Наконец началась пора экзаменов. Наши со Славой совпадали, поэтому после них он тащил меня по различным дворикам, стараясь найти более укромное место для его «таинств», а его взгляды в аудитории прожигали спину получше весенних лучей. На одном из экзаменов я чуть не получил из-за этого тройку, так как поймал его испепеляющий взгляд и позволил себе пропустить его через всю свою оболочку. Беспрерывная учеба, Слава с его нежностями, уклад жизни, экзамены и желание выйти на стипендию — все это возродило во мне остатки внутреннего напряжения, которое буквально росло во мне по часам, строя новые башни, запуская неведомый мне механизм. Постоянное болезненное состояние из-за стрессов порой утомляло меня, чему Слава не был сильно рад. Стало сложнее засыпать, сложнее ощущать и различать реальность. Казалось, что все сливается в один большой комок постоянных событий. Во мне взрастали семена агрессии, а все мое нутро молило об отдыхе. Полноценном отдыхе головы. Мне представлялось, как я стрелял по своим мыслям, которые я не мог различать в потоке, а затем я представлял, как мог бы заткнуть Славу, который то и дело, что жаловался на преподов, либо же заводил отвратительно пошлые разговорчики. Экзамены подходили к своему логическому завершению, и одна из составляющих моего напряжения постепенно отпускала, да и у меня наконец получилось выйти на стипендию. И, наверное, если бы не одна цепочка событий, то я смог бы нормально прийти в себя, отпустить все грузики, тянущие меня в неизвестность. В какой-то момент второго курса я немного заобщался с одним из своих одногруппников, который плотненько сидел на каком-то говне. Как и ожидалось, чувак полетел на пересдачу, выпрашивая у меня конспекты и билеты. После заваленных экзаменов он пригласил меня к себе, где я старался объяснить ему ТерВер и впервые попробовал что-то аптечное. В тот вечер Слава написывал мне что-то похожее на «Где ты?» и «Когда ты вернешься?». Кажется, даже пару раз названивал мне, но я не помнил ни первого, ни второго. Помнил только то, что мы лежали на полу его квартиры и втыкали в потолок, думая о вечном. Звучит безумно пафосно, но, наверное, тогда я получил долгожданное опустошение и расслабление. На утро я проснулся удивительно бодрым, не ощущая на себе никаких последствий, потому решился спросить своего товарища по несчастьям, что это и как достать. — Да слушай, если хочешь, могу тебе блистером продать. Учитывая конспекты и помощь, предлагаю договориться на пятихат. Собственно, на том и сошлись. Я сделал перевод и получил свой обещанный блистер, обещая себе, что это на крайние случаи. Я клялся себе, что никогда не подсяду, уверял себя, что силе воле моей мог позавидовать любой. Фарс и чушь. Первые недели я уверенно держался, балуя себя не более двух раз в неделю. В это время блок вновь потихоньку пустел, все разъезжались на полноценные каникулы. Перед отъездом была пара вечеров, когда мы собирались, устраивая киновечера или обычные посиделки, но я все предпочитал концентрироваться на своих мыслях. Потому, можно сказать, что хотя моя оболочка находилась в комнате, мысленно я был в другой, мечтая вскрыть очередную выемку серебристого блистера. Я не хотел признаваться себе, что меня начало быстро затягивать в болото, потому я находил себе тысячу оправданий и давал себе тысячу надежд. Но предательский блистер, щелкая, пустел. Я делал это во благо сна, ведь мне явно казалось, что сплю я теперь лучше, утром я просыпаюсь бодрячком и без боли, а сны, приносившие мне ранее разочарование, стали более приятными. И вот он я, держу последнюю таблетку, покрытую глянцевой оболочкой, стою перед зеркалом. Лицо слегка осунулось, что придавало мне чуть более суровый вид. Я помнил, как тогда дал себе обещание не срываться. Но не прошло и трех дней, и я снова мчу по фиолетовой артерии метро к заветной станции, получив уже полную пачку из двух блистеров два на пять. Забежав в один из туалетов близлежащего торгового центра, если его можно назвать таковым, я выдавливаю несколько таблеток из блистера и, не запивая, проглатываю долгожданное облегчение и первую ошибку. Меня почти мгновенно расслабило, и я растекся на отвратительном «керамическом друге». Первые попытки встать на ноги дались мне с небольшим трудом, и что-то будто ударило меня по голове. Легкость улетучилась мгновенно Дорога к метро расплывалась, и паника о совершенной ошибке покрывала мое тело белоснежным саваном. Проходя в метро, меня вдруг стал душить шарф, от паники на глаза наворачивались слезы, а голову начали заполнять жужжащие мысли, тем не менее я старался держаться. Переступая черту между вагоном и станцией, я приметил свободное место, даже и не думая уступить его кому-то. Возможно, где-то рядом прозвучало характерное цоканье, предназначенное мне, только волновало меня это в последнюю очередь. Руки немного подрагивали, а я сидел и выламывал пальцы в тщетных попытках успокоиться. Решившись поднять голову, я заметил, что вагон достаточно опустел. Попытавшись вычитать станцию метро, я поймал взглядом будто знакомую фигуру: волнистые волосы, приталенное пальто, те самые руки. Будто то, что запечатлела моя память в последнюю встречу, стояло сейчас у дверей в ожидании прибытия на станцию. Поезд остановился, как и мое дыхание. «Что-то» обернулось в мою сторону, одаривая теплым взглядом, и выскочило из вагона. Меня мгновенно замутило. Каким-то чудом я доехал до конечной, не вывернувшись на изнанку, неуверенно выходя из вагона по направлению к воздуху, я, наконец, вышел на улицу и почувствовал каплю облегчения в море боли и вытащил портсигар, поджигая кончик вишневого чапмана. Обещанная легкость не приходила, в отличие от тяжести, паники и злости, которые переполняли меня, как сосуд, готовый вот-вот разорваться от объема жидкости внутри. Следующей целью была общага, путь к которой был для меня уже выверенным вплоть до количества шагов, которое варьировалось от погоды и настроя. Только вот сейчас высчитать погрешность мне все не удавалось, от чего я приходил к еще большей панике и злобе. Я то ускорялся, считая секунды до общаги, то наоборот замедлялся, чтобы отогнать чувство тошноты. Панельки почти сливались воедино, образуя замкнутый круг, из которого ни выбраться, ни убежать от него. И хоть дорога проходила уже более осознанно, все сливалось воедино, и мне казалось, что я вновь возвращаюсь к метро, начиная путь заново. Бежать-бежать-бежать. Оказавшись у знакомой арки, я припал к холодному бетону лбом, пытаясь отдышаться. Прохлада немного приводила в себя, чему я мог бы удивиться — на улице все еще был минус, а снег, нападавший тонким слоем за январь, убеждал в присутствии зимы в городе. Тем не менее, организм стремительно нагревался, а мое привалившееся к шершавому бетону тело могло вызывать вопросы. Голова выглядывает из арки, руки все еще держатся за бетонные камни, царапая кожу ладоней. И постой я еще хоть минуту, не увидел бы замечательной картины с участием проклятого Вячеслава. Слава в компании все той же девушки, что и летом. Они стояли почти у самой двери к общаге: девушка немножко ёжилась, а Слава почти мгновенно ее приобнял. Абсолютно невинная сцена, если бы девушка не потянулась своими губами к лицу Славы. Дальнейших действий я, к сожалению, не видел, так как скопившееся чувство тошноты мгновенно скрутило мое тело. Меня рвало на грязный снег, а я старался вдохнуть, но новые спазмы вновь и вновь заставляли меня сгинаться. Когда мучительная пытка кончилась, я все же нашел в себе силы двинуться ко входу, где Славы и след простыл. Присев на лавочку, я достал все ту же потрёпанную пачку чапмана, приглядываясь к количеству сигарет. Выбирая одну из трех пуль, поджигаю с мыслью о том, что все же надо будет выйти за новой пачкой. На полную меня не хватило, так как организм требовал воды, и я решился потушить несчастную половину о левый указательный палец, создавая себе вечный перстень. Дорога до комнаты вновь стирается из моего сознания, но отрезвляющий стакан воды приводит в чувства. На ладони красовалась уже четвертая таблетка и чьи-то очень красивые пальцы. Голос незнакомца прорывался ко мне, будто из-под глубины вод. — Амир, ты меня хоть слышишь? — знакомые интонации расплывались музыкой в моей голове. Я быстрым жестом кидаю таблетку на язык и уже по-человечески запиваю остатками воды в ожидании расслабления. Подняв голову, я встретился с обеспокоенным взглядом Славы. Недавние эпизоды с ним и какой-то незнакомой девушкой всплывали в моей голове, от чего волны ненависти прокатывались по мне. — Амир, скажи хоть что-нибудь, — Слава взял вторую руку, разглядывая свежий ожог. — Что это? Что произошло? — казалось, что Слава по рукам пробирается прямиком ко мне в голову, пытаясь прочитать тот нескончаемый поток мыслей, который был не в силах разобрать даже я сам, — Ты только не молчи, пожалуйста. Я пиво взял, можем поговорить, посмотреть фильм. Меня подхватывают и чуть ли не волокут за собой в опустевшую соседнюю комнату. И когда все успели уехать? Кровать казалась слишком уж мягкой, как и баночка пива, оказавшаяся у меня в руках, была уж чересчур холодной, будто кисть начинала леденеть вместе с ней. Слава поставил стул напротив меня и сел, пытаясь то ли продолжить монолог, то ли завязать диалог. — Амир, ты в последнее время совсем уж устало выглядишь, все нормально? — я устало потер лицо, вглядываясь в тающие ледники напротив. — Все отлично, — взгляд сквозь него, ледяной глоток. — Мне так не кажется, — Слава с некоторым укором смотрел на меня, в чем я узнавал и себя, глядя когда-то на него и водку. — Ты просто говорить мне что-то не хочешь… — У меня все отлично, — кажется, что я пропустил пару морганий, глаза начинают слезиться по понятной одному мне причине, которую я годами отгонял от себя. Опускаю веки, в попытке сморгнуть выступающую влагу. Открыв глаза, вижу перевернутую комнату и банку пива на стуле. Как оказалось, с комнатой все в порядке, а вот я лежу на кровати, по левое плечо от меня лежал Слава, целуя ранку на пальце. — Я тебя ненавижу, — фраза выходит кусками и с хрипотцой. — А я тебя люблю. Злость, копившаяся все это время, затаившаяся в закромах обида — сейчас все это поднималось в мне, словно ртуть в градуснике. И вот заветные 42 по Цельсию были достигнуты, левая рука, находившаяся ближе всего к лицу Славы, вырывается против воли из захвата, а пальцы обхватывают горло. — Я тебя ненавижу, — пальцы чуть плотнее сжимаются, надавливая на кадык, от чего слева слышится кашель. — Я терпеть тебя не могу. Не раскидывайся словами. Слова сами собой вяжутся в предложения, от чего легкость наполняет мое тело, а я отдаю возжи неизвестной темной фигуре. Переворачиваясь, я все еще продолжаю держать руки на его шее, фиксируя его ноги своими. — Ты же ведь одного от меня и хочешь, — получаю отрицательное мотание головой. —Ты хоть себе-то не ври, — отпускаю пальцы. От Славы слышится тяжелое дыхание, которое я воспринял совсем в другом ключе от застилающей глаза злости. Спина его стала чаще вздыматься от нехватки кислорода, пропуская его поглубже в легкие. — Будешь рыпаться — дам под дыхало. И не только, — глаз цепляется на заготовленные «угадайте кем» смазку и презервативы. — А ты, смотрю, готовился. Что, настолько сильно уже терпеть не можешь? Что ты тогда ко мне приходишь? — я одной рукой стал приспускать его брюки, когда его рука потянулась ко мне. — Амир, прекращай. Ты явно не в себе, — жалко выдал Слава, выказывая слабый протест, на сто я попытался зафиксировать на спине обе его руки. — Как же. Могу упустить такую возможность. Ты ведь постарался самостоятельно, да? Я на это времени тратить не собираюсь — ощупав его, немного проникая внутрь пальцем, я потянулся к коробочке. — Пожалуйста, Амир, остановись, — «не совершай вторую ошибку». Я наклонился к нему, грубо хватая за лицо. — Мне твое имя противно, а мое имя из твоих уст звучит еще ужаснее, — и, переместив ближе губы ближе к его уху. — Только попробуй его произнести еще хоть раз. Все же, достав серебристый квадратик и вскрыв его, я быстро натянул на себя презерватив, размазав смазку. — Кто же тебя знает, ведь трахался ты явно не один раз, так? — и стал проникать в него рывками, встречая сопротивление мышц, игнорируя шипение и стоны боли, которые к тому же глушила подушка, в которую всем лицом уткнулся Слава. Попробовав немного подвигаться внутри него, что получилось легче, я без особых проявлений деликатностей стал вбиваться в него. — Ты шлюха. Самая настоящая шлюха, — со стороны изголовья послышались тихие всхлипы. — Хотя, даже до шлюхи тебе далеко. Они за свою работу получают деньги, а ты просто меры себе не знаешь. Один из семи смертных грехов во плоти, — я отпустил его руки, которые почти и не двинулись. — Даже Ева была лучше тебя. Она хоть за дозу ебалась, а ты делаешь это бесцельно, без самоотдачи. Знаешь, из тебя только потаскуха и выйдет. Так ты и загнешься в этом убогом городке, под стать тебе, к слову. К счастью Славы, долго это не продлилось, у меня хватило ума не растягивать это на часы. Все же, я не пытать его собирался, называя это своеобразным уроком, какие бывают последствия обмана. Выйдя из него, я снял презерватив, на котором оставались единичные кровавые вкрапления. — Тебя и ебать скучно, — я присел рядом с ним, поглаживая вздрагивающую спину. Осмотрев почти зажившую шею, я наклонился к ней, оставляя еще одну багровую метку. — А это на память тебе и твоим будущим, — на подушке виднелись мокрые разводы, а тихие всхлипы прекратились. Только пустой взгляд в стену с мокрыми веками встретился моему взору. Пустая оболочка меня стала быстро собираться и двигаться по направлении к выхожу, забыв накинуть куртку. Мысль о покупке сигарет не давала мне покоя. В лифте я пытался переварить все события дня, от чего новая волна паники и разочарования накатывала на меня. Я сполз по стене к полу. — Что же я делаю блядь не так? — я прислонился виском к кабине, потриая усталые глаза. — Ебись оно все конем. Шаг из лифта, та же цепочка шагов к выходу, связка дорог, холодом прошибающая шею, впереди наконец виднелся пешеходный переход. Перед ним я закурил, немного удивляясь малочисленности машинного потока. С неба падал пепел, в который не так уж и хотелось верить. Шаг на дорогу, второй, третий. Я был тут явно лишним, потому был встречен визгом шин и ослепляющим светом фар. Пульс подскакивает мгновенно до иррациональных чисел, а последующие события происходят, будто оператор мира при монтаже добавил замедленную съемках. И смешно, и грустно. Плевать судьбе, что я хочу быть теплым. Недоуменная сигарета уже вырвалась из руки, дважды ударившись о землю. Мысли за доли секунд испарились из черепной коробки, и единственная фраза, отпечатавшаяся на веках, гласила многочисленными буквами «Устал». Браво, Мефистофель, шутка удалась. Занавес. Fin.