Кусочки синусоиды

а они, понимаешь ли, меня слушают, но не слышат. понимаешь, друг? Не видят, но сами зрячи и немы так, что не заткнуть подчас. да и к черту им эти наборы символов, а мне ваши перемученные, переученные алгоритмы. нам и в радость, и в горесть — одно — нули функции. бесконечная, тошная, нереальная, но стабильность.

***

Белое свечение пробивается даже сквозь веки, а первая мысль, конечно же, о собственной кончине. Чтобы приоткрыть глаза требуется минута чистого времени. Саднит плечо, а голова начинает вновь раскалываться, как в старые добрые, только звон в ушах добавляет картине полноценность. Нечеткость зрения, позволяет лишь догадаться о моем местоположении, а затем и накатывающие кадры из скорой, где я даже приходил в себя и что-то говорил, от чего голова раскалывается на неровные дольки. Осмотрев ноющую руку, я сделал догадки о новом шраме на теле. К тому же тело начинало отходить от обезболивающих, что отдавалось волнами боли, проходящими по всему телу. Потянувшись к телефону, я еле разглядел уведомления и, тыкнув на первое попавшееся, попытался прочесть имя, но в глазах все двоилось. Тогда я попытался напечатать неизвестно кому о своем местоположении, но, отбросив эту идею, я отложил телефон и прикрыл глаза, пытаясь спрятаться от боли в темноту под веками. Не знаю, уснул ли я полноценно, но в сознании проносились двадцать пятым кадром дни и события, канувшие в лету. И только стоило мне открыть глаза, как меня вырвало аккурат в жестяное ведро, любезно подставленное на такой случай. Наконец, обшарпанный потолок и зеленые стены, койки, как из фильмов ужасов — только сейчас все объекты помещения начинали приобретать конкретные формы и объемы. В таком ритме прошла такая же жестяная вечность, куда я выблевывал себя. Хотя, конечно, это явная гиперболизация, пролежал я в больнице около трех или четырех дней. На мою «выписку» приехала мать, вручив какие-то таблетки, мази, еду и деньги, а полноватая сестра в халате — рецепт и советы, чтобы лучше справляться с последствиями сотряса. За эти бесконечные дни нападал снег, который сейчас слабо хрустел под подошвой. Первым делом я долетел до общаги. Сбросив вещи, я, не обращая внимания на присутствие в блоке Славы, написал Вите, чтобы уточнить о его местоположении, и вновь вышел на слепящую улицу. Ответом мне была одна галочка в телеграмме, от чего я испытал сильнейшей степени раздражение. Меня жутко мучила головная боль и жажда никотина. А может, не только его. Из ватной головы совсем вылетела моя «заначка», а потому из купленной почти набегу пачки быстро исчезли сразу две гильзы. Чуть закашливаясь, я перебирал у себя в голове «день Икс», пытаясь выпросить у сознания ответ. Негодование вызывала и нежданная зима, ворвавшаяся в Москву обжигающими порывами колючего снега, от которого подобия щек и нос покрывались красными пятнами, а руки чуть ли не немели. Под самый конец января вдруг произошло чудо, ну надо же! Вернувшись по уже сбитой считалочке шагов в комнату, я почти перевернул ее, когда на стол упала та самая пропажа. — А ты, случаем, не это ищешь? — Слава возвышался надо мной, укоризненно глядя на меня. И только рука моя потянулась за блистером, он вновь исчез в Славной ладони. — Не так быстро, — Прозвучало это скорее угрожающе. — Ты мне сначала ответишь на вопросы, а затем я подумаю, возвращать ли данную вещичку на Родину, — Слава почти не стыковался с реальностью и произошедшим, что вносило смуту в осознание происходящего. —Согласен с таким исходом, или мне сразу попытаться весь этот ужас утилизировать? Не дожидаясь ответа, он развернул стул Димаса, присев на него, в ожидании, наверное, только чуда. Проделав те же действия, я пытался отгонять от себя мухи-кадры с тем вечером. Слава же со скрипом пытался сформулировать вопросы из бесконечных догадок и слов, буквально мельтешащих у него в голове. — Где пропадал? — Первый патрон, со свистом пролетевший мимо моего уха. — До тебя вообще возможно хоть раз дозвониться? От тебя ни слуху, блядь, ни духу четыре дня, — Свистящие патроны пролетали, пытаясь поразить цель — попасть ровно между глаз. Слова сжевывались в голове, звеня отголосками, отталкиваясь о стенки пустой головы, как эхо о пролеты лестничной клетки. И даже если бы я хотел разобрать слова, читая по губам, все равно бы не смог. Слава вроде бы упомянул Витю, пытался меня в чем-то обвинить, кроя трехэтажным матом, одним словом, вызывал лишь раздражение. И лишь одному вопросу вдруг удалось поразить мишень. По ощущениям это было сравнимо с тем же ударом машины о мое тело, откидывая его на добрых метров пять или шесть, не меньше. Признание самому себе в этом оглушало, заставляя капельки пота выступать по всему телу, а голова, болевшая до этого, буквально развалилась, как если бы плюшевой игрушке одним движением распустили бы ровный шовчик. — Амир, — Лицо его резко приобрело правильные очертания, на котором разглядывались нотки неприкрытого беспокойства, а комната приобрела верную геометрию. — Тебе нужна помощь? Время ярко контрастировало с моими ощущениями, будто все время мира было дано мне для ответа, но и медлить было крайне опасной затеей. — Все хорошо. — Да ты уже сколько месяцев говоришь, что все у тебя хорошо. Но ты хоть сам-то себе веришь? — Слава почти привстал со стула, активно жестикулируя правой рукой, но мое внимание привлекал серебристый прямоугольник блистера с таблетками. — Пожалуйста, скажи мне, где ты был? Почему ты, сука, не отвечал мне? Ты был у Вити, да? Да, блядь? — Прекращай истерить, и без тебя голова болит. — Я еще с тобой нормально общаюсь… —Да успокойся ты, заебешь, — Я старался максимально привести мысли в порядок и установить для себя порядок вопросов. — Я в больницу попал. Слава уставился на меня, как на последнего дурачка, не веря ни единому слову. Тогда я оголил забинтованное плечо во всей красе демонстрируя ушибы на спине и руке. По реакции моего собеседника до конца нельзя было понять, что именно он сейчас пытается переварить, насколько сильно не стыкуются его представления и действительность. — А таблетки, — пока Слава пребывал в замешательстве, мне удалось выхватить их у него из почти раскрытой ладони. — Да я их просто для сна пью, ничего такого, — быстро выцепляя таблетку, закидываю ее на язык и глотаю, даже не запивая. Наверное, так взрослеют люди — когда пьют таблетки, просто проглатывая их, от чего легкая горчинка отдается на корне языка. — Признаться, я уж думал, что ты меня будешь игнорировать или снова избегать после произошедшего. — А что произошло? — Слава еще более ошеломленно посмотрел на меня. Кусочки выстраивавшегося паззла внезапно разлетелись в разные стороны. Кривая улыбка наползла на мое лицо, а вместе с ней и гримаса недоумения. — Ну как же… Ты не помнишь, как я… — Я понятия не имел, что мне нужно было сказать, и как назвать то, что живыми картинами, написанными будто маслом, отпечаталось на обратной стороне век. То, за что я в глубинах души испытывал стыд и раскаяние. — Как ты мешком лежал на кровати? Как у тебя то подскакивал пульс, то я почти и нащупать его не мог? Это все я помню прекрасно, —Слава говорил все это без злой иронии, скорее, перечислял факты. — Амир, я хотел, что тогда, что сейчас тебе помочь, но даже и представить не могу, как это сделать… Снова поток брани Вити и меня, поток обнадеживающих, казалось бы, слов — все вновь слилось в кашу, а неожиданное, еще более страшное осознание окатило меня. Верить этому бреду, я, конечно, противился. Противился до последнего. — Ты мне пиздишь! — Я вскочил: глаза мои полны были ужаса, а в голове, словно реки, проносились его слова. — Все было, было точно, — Я оглядел Славу, который пребывал в полнейшем ахуе от происходящего, с чем я, естественно, был в какой-то степени солидарен. И в этот же миг на мой телефон пришло уведомление с коротким «Приезжай» и адресом. Секунда на раздумья, и я уже натягиваю черную страшненькую куртку, забывая про шарф. — Ты куда собрался? — Слава все еще сидел, чуть поворачивая голову в мою сторону. Вопрос вышел каким-то разочарованным, почти и не требующим ответа. Я сообразил что-то нелепое, наподобие «Я проветриться и в аптеку», и пулей вылетел из общаги. Цепочка странных событий того дня сходилась в разных местах, но уверенности в событиях дня не было ни капли. Ужас вновь и вновь накрывал мою голову толстым одеялом, от чего дышать становилось труднее, а голова не то, что не получила облегчения, стала еще сильнее раскалываться, от чего кривились мышцы лица. Сейчас, как мне казалось, передо мной выстраивались две дорожки, из которых одна указывала мне на дорогу до аптеки, а затем вечное возвращение в общагу, другая же выстраивалась в направлении Лефортово. Улица героев Панфиловцев, Планерная, широкий прыжок в метро. Голова начинает вновь изнуряюще болеть от стука колес и покачиваний таких же пустых тел. Решившись выйти на Бауманской, чтобы вновь взвесить все, я понимал, что с каждым шагом я все ближе и ближе к точке невозврата. Улица Ладожская, Лефортовский и Аптекарский переулки. Петляя, я вышел к Денисовскому, где увидел очертания знакомого места. Шажочки должны были перевести меня через Лефортовский мост, но теперь, шагая по своей грудной клетке, я подошел к одинокому столику библиотеки. Деревянная парта, как в школах, уединенно стояла у окна, будто приглашая меня присесть и передохнуть за целую вечность. Тем единственным подтверждением вечера сейчас был только заживающий ожог-перстень на указательном пальце, аккуратно обработанный чем-то в больнице. Снег новыми белоснежными хлопьями покрывал карнизы соседних крыш. На телефон периодически приходили оповещения от двух людей, а меня разрывало между ними на неровные вероятности. Ночь уже давно накрыла город, когда ко мне подошел охранник. Видимо, оповещение о закрытии библиотеки я пропустил мимо. Улица встретила меня колючим ветром, от чего я поежился, пытаясь укутаться в капюшон. А затем вечное возвращение. Я с тоской оглянулся на трамвайные пути и напечатал «Не сегодня», прерывая падение в бездну. Дорога до общаги тянулась, как мне казалось, часов семь. Меня вновь затягивало в окна вагона, трубы-артерии призывали последовать за ними, превратиться в электрический импульс и плыть по ним. Тогда передо мной предстал третий путь. Выход из всей этой цепочки, который я почти сразу припрятал в один из потайных закромов своего больного сознания. Шаг в бесконечные пролеты, чтобы спрятаться от острого ветра, хрупкий взгляд в нескончаемую пустоту улиц из-под толстой рамы стекла и завершающая день отвратительная сигарета. В последнее время почти все кажется мерзким и отвратительным. И если раньше меня почти спасали сигареты и петляющие дворы, то сейчас я запрятан в железную коробку, откуда не представляется возможным выйти. Эхом то ли в голове, то ли о пролеты общаги отдается слово «Помощь». И таким же эхом оно и теряется. Слава спит в своей комнате. Кровать так и не была расправлена, а на лицо падает белый свет ноутбука. На нем вновь миллиард незакрытых вкладок, пару из которых я решился перелистнуть. И нашел. Нашел ответы на все его вопросы, которые сам и должен был озвучить. — Прости меня, — Поглощая информацию, собранную по крупицам, я прошептал свою тайну, которую, как я надеялся, услышат и впитают в себя только стены. Обернувшись, чтобы удостовериться в своем замысле, я увидел, что Слава все еще спал. Только лицо его было искажено изнеможенностью и тревогой. Каникулы были окончательно и бесповоротно испорчены для меня и Славы. Так я думал. И тогда, глядя на его хмурые брови, между которыми поселилась морщинка, в моей голове зародилась мысль, от которой я еще долго не отвяжусь. Действительно ли я все порчу? Да. Имею ли я вообще право на счастье? Это вряд ли. В раздумьях прошел изнуряющий короткий февраль. Вроде бы никаких конфликтов с блоком, а, в особенности, со Славой, но я сам начал выстраивать границы и стены. Кирпичик за кирпичиком я выкладывал камеру-обскуру, чтобы тонуть в своей головной боли. К моему удивлению, февраль выдался снежным. И хрустящие шажки вперемешку с реагентами дарили мне крупицы радости, которые я собирал в свое лукошко, упиваясь ими бессонными ночами. Мы все так же катались вместе со Славой на пары. Временами, я видел все ту же девушку, надеясь, что это не галлюцинация. Слава же пытался вовлекать меня в жизненный поток. Что-то рассказывал мне по пути на пары. — Эй, ты меня вообще слушаешь? — Мягкий дружеский тычок в бок. Краем глаза можно заметить, что Слава ищет эмоцию на моем лице. — Конечно, Слава, — Конечно нет. Взгляд, обращенный в окно. Естественно, Слава и сам прекрасно понимал, что вещает он в стену. Голова в метро была забита только бесконечным разглядыванием труб, чтобы хоть как-то отвлечься от головной боли, которая уж слишком часто стала посещать меня. Таблетки, которые я брал у Вити, не давали прежнего эффекта, а только усугубляли боль. Потому я решился воспользоваться рецептом. Как ни странно, через какое-то время Слава перестал биться в уже в толстые километровые стены со своими поучениями. Нравственность явно была не про него, учитывая все аспекты прошедшего года. Он пытался несколько раз поцеловать меня, но, не получив должной отдачи, по всей видимости, решил не доебываться, чему я, не скрываю, был рад. Высидеть пару порой казалось невыносимым наказанием. — Таким образом, функция… — Глаза закатываются от нудности, пока рука пытается выводить буковку за буковкой. Телефон подсвечивается входящим, который я тут же сбрасываю. Почти сразу же приходит сообщение: «Привет. Может хоть сегодня меня не продинамишь? У меня для тебя есть одна классная хуйня.» Слава звал меня покурить после пар и пройтись по близлежащему парку. Но перспектива ужраться в сопли меня на тот момент привлекала больше. Мне срочно нужно было отвлечься. Подумав, что прогулку можно и отложить, я напечатал ответ: «Ок. Буду после пар.» И я продолжил падать. Стремительно направляясь к выходу, меня попытался задержать Слава. — Эй, подожди меня, — Он быстро складывал тетради, не смотря в мою сторону. — Давай завтра погуляем, у меня планы, — Я приостановился рядом с дверью, когда Слава нагнал меня. Улыбка медленно сползла с его лица. Он смиренно кивнул и, обогнув меня, зашагал к лестнице. Со Славой мы не прогулялись ни на следующий день, ни через неделю. Почти все время я стал уделять Вите и новым таблеткам, то и дело забываясь после пар. Подходил черед марта, когда город вскружили предметельные дни. Последним снегом заметало Москву, как и заметало меня под толстые слои блистеров, кончавшихся один за одним. Новые таблетки оказались более действенными. Блистер уже состоял из двух рядов по пять штук в каждом. А блистеров в пачке оказывалось уже четыре штуки. Я приходи в общагу под самый вечер, либо вообще не приходил, предпочитая ночевки у никакущего к тому моменту Вити. Перевалившая половина марта не внесла коррективов даже с появлением ярчайших лучей солнца. Отражение в зеркале в тот день не удивило: черняки под глазами, ставшие уже частью глаз, осунувшаяся рожа с четко очерченными скулами, бледные сухие губы. На язык падают две белые рецептурные таблетки от головы, которые я уже привык не запивать. Как обычно, мы вышли со Славой вместе. В лифте он почти не смотрел на меня. — Ты меня боишься, что ли? — Мой скрипящий голос пугает даже меня. — А ты сам себя видел? — Подняв окаменевший взгляд на меня, он еще больше ужаснулся. — Давай ты хоть сегодня после пар не поедешь к нему, пожалуйста. Давай вместе доедем до общаги, вместе пройдемся, попробуем поговорить? — Будто я каждый день к нему катаюсь. — Хочешь сказать, что нет? Кабина тормозит с противным писком. Скрежет дверей нарушает спокойствие, а я пытаюсь подсчитать дни, будучи уверенным, что Слава преувеличивает. Утренняя прохлада и порывы ветра встречают мое тело. У скамеек стоит светловолосая галлюцинация, к которой направляется Слава. Поморщившись, я достаю сигарету. Уверенность в ее реальности настигает меня каждый раз все быстрее и быстрее, хотя очень хотелось бы верить, что ее нет. — Это Арина. Мы с ней как-то с августа заобщались… — «Август» отдался у меня в грудной клетке, пытаясь состыковаться с событиями этого самого августа. — Амир, —Я протягиваю свою прохладную руку для ледяного рукопожатия. Теплые пальцы соприкасаются с моими, а вот лицо слегка расплывается. — Мы иногда вместе на пары катаемся, когда ты проебываешь, — Звучит, как оправдание. Все это «знакомство» кажется неловким. Благо, не только мне. Он пытался как-то выстроить диалог между мной и моим кошмаром, лицо которого плыло у меня в глазах. Безуспешно. Посмотрев на Славу, я сложил два и два: — Я, пожалуй, сегодня пешком дойду до метро. Хочу проветриться, — И не дожидаясь ответа, выбросил потушенный фильтр в мусорку. Треугольники бывали в моей жизни. Вернее, был. Всего один. И правило, которое я вывел для себя, опираясь на опыты людей, а также и подключая свой, гласит, что ни один блядь треугольник не заканчивается ничем хорошим. Реагенты похрустывали под подошвой, а я молился тому, чтобы мои догадки оказались ошибкой. Сил бороться не оставалось, да и нужно ли было? Почему именно сейчас? Повод для ревности? Повод для чего? Формулировать вопросы самому себе стало сложнее, благо, ноги довели меня до метро. Три пары прошли, к удивлению, быстро. Нам вновь раздали курсачи. А вот английский мы со Славой решили проебать в пользу прогулочки. Солнце слепило и нагревало куски снега. Сигарета приятно согревала, пока я кутал уши под алый шарф. — Так что, расскажешь, кто она? — Нужно выявлять корень проблемы. И чем раньше, тем лучше. — Ну, она с первог… — Не, не. Давай по факту: кто она для тебя? Слава замялся, отводя взгляд, якобы, в поисках скамеечки. — Просто знакомая. — Просто знакомая… — Ну, может, чуть больше, чем просто знакомая. Мы с ней тогда летом, когда… В общем, когда мы с тобой поругались… — Поругались… — Так же растягивая и переваривая, я смаковал слова, на который был невзначай сделан акцент. — Не придирайся к словам, Амир! Я о том, что мы, собственно, в тиндере познакомились. Она, оказывается, тоже тут недалеко живет, только учится в финашке, да… Она мне помогала, когда совсем тяжко было… — А она знает? — Нет! — Как-то чересчур громко. — То есть, нет, не знает. Ну, только в общих чертах. Без всяких подробностей. — А кто я? — Хоть внешне я был спокоен, внутри меня бесновалось что-то, чего испытывать мне одновременно и не хотелось, и то, недостаток чего я испытывал большую сознательную часть жизни. — Амир… — Для тебя я кто? Слава вновь достал свою пачку, предлагая и мне чапман браун, как у меня. Я немного улыбнулся, протянув пальцы к наполовину оголившей себя сигарете. Предоставив огонь, мы курили на окраине парка рядом с оледеневшей лавочкой. Молчание стекало к нашим ногам. Спустя целую сигарету Слава все же решился: — Я не знаю, — выбрасывая окурок в подтаявший сугроб, он будто выплюнул эти слова. Дорога до метро была еще более неловкой, чем утренний спектакль с «мы с ней не спим». На аэропорте мы распрощались. Я отнекивался «делами», стараясь как можно быстрее сесть в маршрутку, едущую на нужный, как воздух, адрес. Для чего? Для того, чтобы выдохнуть, чтобы избавиться от чувства тошноты и разочарования. Чтобы заштопать назревающую дыру. В тот вечер, уже будучи накормленным таблетками, я рассказал все от и до. — Как мне пережить весну, Вить? — Будто трехтонная ноша спала с плеч. — Ну нихуя себе история, — Даже будучи под накуркой, он выслушал, прожевал со мной какие-то моменты. — Ну вы даете нахуй. Я бы и не подумал, что у вас там… Ну ладно, — Он постарался максимально точно сформулировать мысль. — Ты, главное, не сдавайся и не бросай на полпути начатое. — Мне кажется, что все это либо хуево кончится, либо нахуй никому не надо. — Что же, — Он развёл руками. — Знаешь такую истину: наркоман никогда не бросит юзать, пока сам этого не захочет. Так же и в жизни, — Все же, ехидный смешок от приведенной им же аналогии сорвался. — Разберись, для начала, в себе. Не взваливай ношу изучения исключительно на него. Хуевая затея, говорю по опыту, — А затем он сделал очень серьезное лицо. — Главное, его не спали. Одно дело, этот ваш треугольник, где застрелить ты пока сможешь только себя. А вот другое дело — твое выгорание. Не поджигай других людей, контролируй себя. Больно здесь не только тебе, — И тут же протягивает мне новую пачку таблеток. Я машинально вытаскиваю две эллипсоидные таблетки с четкой выемкой посередине. — Ну-с, — Он протянул еще и бутылочку пива. — Будем, как говорится. Все же решившись вернуться домой, я петлял в глубокой холодной ночи по Планерной, что было достаточно опасным во многих смыслах. Я уже вполне себе вошел в кондицию действия таблеток. Только вот голову окутывали самые мрачные мысли. Даже если соскрести остатки сил, было ли у меня действительное желание? Я боялся привносить боль в жизни других людей, совсем не замечая, как уже это делаю. Раковина-скорлупа в карцере укреплялась с каждой мыслью все сильнее и сильнее. Желание выплакать всю свою боль пересиливало меня, но выходили из меня только жалкие капли три или четыре, от чего истерика душила горло спазмами. Уткнувшись в свои ладони, я желал незамедлительной помощи. Замученный апрель заменял собой истеричный задушенный март, аппроксимируя кучки снега, превращая их в горки мусора. Мерзкий апрель, предвещавший вечную смерть в этих горах помоев и дряни. Смерть в синих панельках уездного города М.