Кусочки синусоиды

я готов дарить тебе целый мир. плевать, если утонет он в чужом декольте. моя цель: впасть в тонкий эфир, мой удел: не убыть в наркоте. нам положено было лишь две дороги да два чертовых колеса. миссия: вспомнить все диалоги. жаль, мессия спутала полюса.

***

Апрель сам по себе одна большая шутка и без первого числа. Переступить через остатки гордости было явно выше меня, поэтому я все морозился, воображая себе роль жертвы. «Эй, это меня бросили! Это меня променяли непонятно на кого!» Но с каждым разом я все больше и больше убеждался в том, что Слава, в общем-то, счастлив. Счастлив и без меня. Выглядел он намного более счастливым без пугающих синяков под глазами и усталого выражения лица. Улыбка теперь почти не сползала с его лица, весна внесла в это неоценимый вклад. Сказочная картина: орущие с самого утра птицы, бьющее наотмашь солнце и обезглавливающая улыбка растрепанного Славы. Наверное, только пробивавшаяся через зеленец грусть при взгляде на меня и какие-то неудачные попытки коснуться заставляли поверить в реальность этого Славы. Все меняются. И я в том числе. Весна душила меня и без шарфа. И хоть апрель был ненамного теплее марта, солнечные лучи прижигали спину и шею. В десятых числах апреля, после рекордных четырех дней пропажи моей оболочки из блока, я вернулся в пятом часу утра чуть меньше, чем просто пьяным. В блоке было достаточно темно, когда я встретился взглядом с листочком на холодильнике. На самом деле, на холодильнике было много чего интересного: распечатанные мемы, стремные магнитики и фоточки. Пожалуй, я мог бы и не обратить внимания на такую мелочь, но белый листочек формата А4 сейчас ярко контрастировал при никакущем освещении. Подойдя ближе к ванной, где свет мы почти не выключали, я пригляделся, вчитываясь в буквы. Дело явно рук Васила. В глаза первым делом бросилось крупным шрифтом «Приказ 1». Все по ГОСТам, от чего я тихо посмеялся. Но потом текст вдруг стал перемешиваться. Я бегал глазами по нему, вчитываясь и отказываясь понимать. Понимать, что Слава счастлив не из-за весны, счастлив не потому, что абстрагировался от меня и моего нескончаемого потока негатива. Была вполне себе четкая причина, с которой я был знаком лично. В приказе было около пяти или шести пунктов, которые, если вкратце, описывали вступление Славы в семейно-любовный отношения с той девчонокой, имя которой я прочесть просто не мог. Тогда я почти бесконечно блевал алкоголем, намешанным с какими-то таблетками, в которых сам сбился со счету, и, как бы сказали пиздострадающие девочки лет так пятнадцати, чувствами. Как ни странно, весна вбивала и в мои коды свои строки, потому прятаться от солнца и собственных мыслей становилось многократно труднее. Я все больше и больше старался избегать Славу вне учебы, не замечая, как интересно мы поменялись ролями. Шаг за шагом я разбивал стопы в кровь, перешагивая мыльные пузыри и двигаясь аккурат по стеклу, искренне избегая счастья, потому как вбитая с юношества мысль о том, что я вовсе не достоин этого самого счастья, вертелась и билась в голове ярче всех остальных. Вернуть все? Опоздал Почему-то было сложно наладить контакт, просто поговорить, поздороваться, выйти, как раньше, покурить. Помолчать вместе, поглазеть, изучить максимумы и минимумы функции, узнать ее пределы. Все это казалось далеким, непостижимым и наивным. Как и желание убить в себе всякую крупицу любви и привязанности. Как рыба, выкинутая прибоем на берег, я барахтался в конвульсиях, моля о скорейшей смерти героя. Какие-то остатки сил уже не давали надежды не то, что на борьбу, а даже и на учебу. Но вот на что хватало сил, так это на энное количество шагов до остановки, минут восемь езды, заныривание в желудок метро и еще шагов сто двадцать восемь до нужной квартиры, где мне были рады в любом состоянии. Удивительно. В посиделках с пацанами я больше не был заинтересован, как и они в моем присутствии. Для них я уже как месяц был мертв. Пару раз я слышал их диалоги, где при упоминании меня звучало не имя, а образующие от факела или марафонца. И единственным мостиком между пацанами и мной был Слава, который ни разу не встревал в обсуждение моей разлагающейся личности. Впрочем, какое мое дело. Иногда случалось так, что на пары мы ехали вместе со Славой. Конечно, часто нас сопровождала эта назойливая девочка. Она явно была еще совсем девчушкой. Как мне казалось, под стать Славе, хотя будь я чуть более внимательным, то смог бы разглядеть эту зародившуюся морщинку серьезности. Будь я хоть на каплю трезвее, то смог бы увидеть неподдельное желание заботы. Будь я менее отстраненным, смог бы заметить его метания, когда мы втроем стояли рядом с окнами вагона, его попытки прикоснуться и тщетные попытки выстроить зрительный контакт. Он упивался моим многозначным молчанием, краткими ответами и костлявыми запястьями. Она же делилась с ним и кровом, и телом, и душой. Чего я мог ожидать в ответ на то, что я мог бы ему предложить, но даже эти крупицы я боялся и не решался разделять. На середине графика апреля я все же решился взять небольшую передышку. В тот день Слава чуть ли не под руку вел меня в ненавистную общагу. — К тебе не подступиться ведь. Ты весь колючий, холодный. Даже весной, — Он взял мою руку. — Действительно холодный, — С легкой грустью он перебирал мои пальцы, делая небольшую паузу. — Ты ведь явно должен был стать пианистом. Страна потеряла еще одного таланта, —Пробегаясь по всем пальцами своим указательным, он, наконец, подытожил. — Холодного, как смерть, таланта. Я отрицал тот факт, что Слава меняется. И осознание того, что в его новую личность и я внес свою лепту, меня не радовало. В нем угадывались свойственные мне нотки легкой депрессивности и неизлечимой осознанности. — Кто же тебя знает, что там у тебя на уме, если ты толком не разговариваешь. Все молчишь, молчишь, — Он слегка замедлил шаг и приостановил и меня. Солнце ослепляло меня, потому я никак не мог разглядеть его лица. — Молчишь, а потом снова говоришь, что у тебя все хорошо и пропадаешь. Как же мне понять, кто ты, если я тебя вижу только на парах, и то не всегда. — Мне казалось, что тебе и без меня прекрасно, — я старался сказать это более безэмоционально, поэтому отвернулся от солнца и Славы и, щурясь, продолжил свое хождение по мукам. — Амир, — Меня вновь чуть грубовато развернули за плечи, и этот жест окунул меня с головой в воспоминания. — Амир, ты меня пойми, пожалуйста. Я тебя люблю. Люблю, как друга. Люблю, как брата. Люблю, как дорогого мне человека, — он осторожно приобнял меня и, не заметив сопротивления, почти крепко прижал к себе, говоря куда-то в висок. — Но я не могу вечно биться в твои отстроенные замки. Я тоже человек, Амир. Я не всегда могу понять, что там ты себе понапридумывал, не всегда я понимаю, плохо тебе или действительно нормально. Говори со мной. Я готов не только слушать тебя, но и слышать. Я все еще хочу тебе помочь. В тот вечер я оставил на его столе томик Фромма «Анатомия человеческой деструктивности» и маленькую записочку «Вернешь, когда найдешь ответы.» Я пробыл в двух неделях трезвости. Я правда старался не срываться, и у меня почти получилось. Я порядочно появлялся в блоке не убитым, отходил почти на все пары, игнорировал Витю. Раз в несколько дней я все же принимал таблетки, контролируя дозировку, используя почти как лекарство. Катался со Славой до уника. Девчонка куда-то исчезла, и я принял это, как полный Славин отказ от ее общества. Особенно, веру в это укрепляли его слова. Я решился поверить и отдаться предоставленной заботе. Немного с опаской, но я шагнул в пропасть. В то утро кабель, свисавший узлом, слишком сильно бил в окно, напоминая о себе. Он болтался слева направо, задевая оконную раму, и напоминал виселицу, будто в этой петле болтался казненный, приглашая последовать его примеру. Я почти сразу отмахнулся от этого наведения. Ветер сквозняком гулял по комнатам, заставляя поежиться и сильнее укутаться под одеяло. Выходить приходилось раньше, хоть на улице в это время было достаточно светло, но холодный ветер, почти ураганный, пробирал до костей, от чего хотелось взять Славу за руку и молить вернуться в теплый, по сравнению с улицей, блок. Слава же почему-то был особенно хмурым в это утро. То ли от того, что первой парой шел Горлов, то ли от чего еще. — У тебя все хорошо? — Стоять и глядеть на угрюмого Славу становилось невыносимым. — Не знаю. Наверное, не очень, — Он все глядел на экран телефона и нервно обновлял страницу какого-то мессенджера, перезаходя раз по десять. Расспрашивать о причинах было страшновато. Склеить нормальный диалог не вышло, поэтому мы молча стояли под порывистым ветром в ожидании наступающего дождя или подъезжавшего автобуса. В метро, уже как обычно, к нам не присоединились. Но Слава все равно остановился, попросив покурить с ним. Он был весь на нервах, что-то точно шло не по его планам. Пары прошли на удивление быстро, а вот настроение Слав не менялось вплоть до последней. Почти все время пар он провел в телефоне, агрессивно с кем-то переписываясь. На английском я все же решился мигом взглянуть на его экран. И лучше бы я запихал свое любопытство в жопу. На экране в открытом мессенджере крупно выделялась достаточно откровенная фотография с подписью от той, о которой я уже начал забывать. А затем мой взгляд был пойман Славой, который почему-то тут же заблокировал телефон. По ощущениям было так, будто меня только окатили ведром смыслов. И на что я мог надеяться? Кто я вообще такой, чтобы быть счастливым? Я окунулся в учебник, не обращая внимания на Славу. Только закончилась пара, я быстро собрал вещи, чтобы трусливо сбежать от намечавшегося разговора. Но был остановлен уже перед самым выходом из уника. — Ты куда собрался? — Слава испуганно смотрел на меня, пытаясь читать реакцию. Я взглянул на него и перевел взгляд на улицу, где Славу уже ждали. Крупицы надежды на то, что на паре мне все показалось, быстро сыпались из рук. Слава, как и я, перевел взгляд на улицу и, ведомый одному ему известным порывом, закрыл своей ладонью мне глаза. Омерзительное чувство пустоты захлестнуло меня с головой, и я выдал уставшим голосом: — Не заставляй ее долго ждать тебя, на улице прохладно. Слава тяжело вздохнул и опустил наложенную мне на глаза руку. — Пойдем с нами. Или, если хочешь, можем вернуться в общагу. Или… — Ты меня на тройничок зовешь? — Усталость заменяла взыгравшая обида. — Извини, но я, пожалуй, откажусь. Он все еще стоял, не желая отпускать меня. — И что, — Более раздраженно начал Слава. — Снова пойдешь к своему Вите? Снова там ужрешься в сопли? Снова будешь пропадать. Тебе нравится так жить? — Слава говорил чуть громче обычного, от чего одногрупники озирались на нас при выходе. — Давай без сцен ревности, — Я пытался перевести в шутку зарождавшийся конфликт. — Все ведь честно: я поеду к Вите, ты — к ней. — Да и катись, мазохист ебаный. Только не проси потом меня о помощи. Ты для меня уже будешь мертвее мертвых, — Он резко развернулся и широкими шагами пересек выход. — Будто я просил раньше, — Слава ведь и до этого посылал меня, но в этот раз это убило во мне все выстроенные Славой надежды на исцеление. Уже стоя у двери в квартиру, я немного замялся. Мои мысли опередил звук ключа, а затем и выглянувший Витя. — Проходи давай, чего мнешься? Я с виновато опущенной головой сделал шаг в теплое помещение, которое контрастировало с общажной комнатой. Давно бы мог к этому привыкнуть к условному комфорту без сквозняков и очередей в ванную по утрам, но почему-то все никак не мог представить себе, что жить вот так — нормально. Потому и удивлялся. Я принялся развязывать свои мартина. — Амир, я чувствую себя вашей шлюшкой, к которой вы прибегаете после ссор с возлюбленным, — Витя никак не мог не съехидничать. — Вы ко мне сегодня почаевничать или с определенными намерениями. — А ты как думаешь, — все еще стоя на одном колене, я приподнял голову, ответив чуть грубее, чем ожидалось. — Как я понимаю, что-то у вас не задалось, раз ты спустя две недели все же появился у меня на пороге. Сегодня как: забыться или расслабиться? — Убиться. — И для этого у меня что-то найдется в припасах. А ты конспекты принес? Получив кивок, он пошел рыться в своем шкафчике, гремя дверцами и шуршащими пакетиками. У меня же тлела мысль о том, что сегодня я бы действительно хотел использовать третий выход: превратиться в вечно текущий ток. Уже приняв какие-то таблетки, которые я видел в первый раз, я, спрятав бутылочку воды за диван, стал дожидаться, когда Витя начнет откисать. Похолдив минут пятнадцать, когда начало крыть и меня, я все же решился, хватаясь за ниточки реальности. — Я за водичкой схожу, — я встал на ватные ноги, и не ожидая какого-то ответа. Пытаясь тихо открыть шкафчик, из него вывалились те самые таблетки, с которых я начинал, а на самом виду лежала вскрытая пачка сегодняшних. Приняв это за какой-то знак, я прикрыл дверцу, забрав оба блистера. Налив воды и расплескав полкувшина, я продолжал смотреть на блистеры, принимая решения. Страх сковал мое тело, я осел, опираясь спиной о деревянную дверцей под раковиной. Вся картинка начала кружиться и вертеться, а я проваливался в пол. Осмотрев свои руки, казавшиеся мне чужими, я не обнаружил в них блистеров. А эхом отдающиеся шаги, приближавшиеся ко мне, вогнали меня в еще больший кошмар. Испугавшись, что мой план раскроют, я попытался встать, что получилось у меня явно плохо. Искаженный Витя стоял и смотрел на меня, опираясь на дверной проем. Я смотрел, как шевелятся его губы, но звук все не доходил до моих ушей. Руки будто приковало к полу. Постаравшись перевести взгляд от потерявшего геометрию лица Вити, мой взгляд привлекло окно. Заметив, что уже изрядно потемнело, я хотел было спросить, который час. В моей голове слишком резко звучал голос, а я все смотрел на Витю в ожидании ответа. И только через какое-то время до моего скудного умишки дошло, что я молчал. Я вновь попытался хоть что-то сказать, но рот не открывался, а язык отказывался поворачиваться. Все эти аспекты прихода пугали, и меня начало чуть ли не трясти. Я помнил, как Витя испуганно подсел ко мне, тормоша меня, а я не чувствовал ни прикосновений, не слышал слов, будто сам я находился в ледяной реке, где-то глубоко под водой, до куда не доходили никакие звуки, а тело сковал леденящий страх смерти. Я видел, как кривая фигура взяла мой телефон, будто что-то крича в трубку. От этого ужаса я решил спрятаться под темнотой век. Попробовав снова открыть глаза, передо мной стояло две фигуры: кривая и расплывчатая, в которой угадывался Витя, и я. Я смотрел на себя, как со стороны. Только был я много худее обычного, глаза впалые и темные, почти черные и без белков, четко очерченные скулы и страшная ухмылка с потрескавшимися до крови губами. — Страшно тебе? А ты не бойся. Встань и иди. — Фигура не открывала рот, вещая мне сразу в голову. И ослушаться ее было невыносимо страшно. Превозмогая себя, я сделал попытку привстать, как мой доппельгангер подхватил меня. Его пальцы с когтями впились мне в предплечье, раздирая кожу. Поморщившись от сильнейшей боли, я было хотел закричать, как мой двойник приставил указательный палец второй руки к своим губам, жестом показывая, чтобы я не издавал ни звука. Промежуток между комнатой и другими помещениями я не помнил. Не помнил я и как оказался в машине. Мягкое сиденье поглощало меня, но тут же перед моим лицом оказался лик Славы, еще не оформившийся, немного пугающий. Помню, что он задавал вопросы, но они, как и его лицо, совершенно не имели смысла, будто он вещал на другом языке. К концу, казалось бы, бесконечной дороги, я стал чувствовать свое тело, но вместе с этим я начал испытать сильнейшие приливы тошноты. Только мы припарковались, я тут же вывалился из дверцы, падая на мокрый асфальт, чтобы выблевать свои внутренности. Ничего не выходило, асфальт был пустой, а я загнанно дышал, стоя на коленях. Меня обогнула уже знакомая фигура. Подняв глаза, я вновь увидел «себя». — Сопляк. Встань и иди. Такая тряпка не нужна никому, а тем более Славе. А я с ужасом смотрел на фигуру, растворявшуюся у меня на глазах, превращавшуюся в прах. Когда я открыл глаза, то еще минут пять не мог осознать, где нахожусь. Тяжелая рука, накрывавшая меня, переместилась к лицу, и я тут же закрыл глаза. Я боялся увидеть то существо, похожее на меня, боялся вновь почувствовать его костлявые пальцы на себе. — Проснулся наконец, — Усталый голос, по которому легко узнавался Слава. — Мы уж думали, что все, к утру будем скорую вызывать и откачивать. Ты всех здорово напугал. Я не мог ничего ответить, на глаза наворачивались предательские слезы, которые стекали к кистям Славы. —Ну ты чего? — Он немного приподнялся, чтобы разглядеть мое лицо. — Тебе снова плохо? Я отрицательно помотал головой. — Все хорошо уже, успокаивайся, — Он аккуратно стирал соленые дорожки. Слава старался говорить как можно тише, почти переходя на шепот. — Давай еще поспим немного, мы все устали. Ты, наверное, тоже. Всем нам нужно отдохнуть после такой веселой ночки. Я долго вслушивался в тихое дыхание Славы, боясь пошевелиться. На улице уже успело посветлеть, а я все лежал, подбирая правильный момент, чтобы выбраться из тисков. Попробовав откинуть правую руку Славы, я не заметил никакой реакции. Видимо, он уже глубоко спал. Тогда я смог полноценно высвободиться и встать, перешагнув Славу. Половицы слегка поскрипывали под ногами, когда я пробирался в свою комнату. Простроив безумный план, я начал тихо собирать свой рюкзак, где покоились украденные таблетки. Накидав туда вещи первой необходимости, я вырвал из блокнота листок. Уходить по-английски не хотелось, но и лично сказать все, что варилось в голове было бы сложно, поэтому я взял ручку и принялся писать записку, чтобы после этого подложить ее к ноутбуку Славы, посмотреть на него в последний раз. И сбежать в туманное утро.

***

«Приятного тебе пробуждения, друг. Я заполнен болью, одиночеством и зависимостью. Я болен. И эта зависимость переполняет меня, нет сил с ней справляться и бороться. Она начинает требовать большего, медленно пожирать меня. Пропасть. Столкновение с (не)решением. Ошибаться становилось каждый раз больнее. Каждый раз делать тебе больнее — все равно, что резать себя ржавым лезвием. Я не знаю, с каких пор ты стал мне близок и дорог, но я больше не могу распиливать себя на кусочки и делить тебя с кем-то. Милый друг, я до сих пор боролся с несочетаемостью переменных в уравнении, но больше не могу. Потому и сбегаю, как трус. Меня не ищи. Я уже мертв, а за мертвых ставят свечи. Прости за все и будь счастлив.

Спасибо, милый друг»