Горе от ума

Я так любил Лизу, что моё сердце, душа, тело и мозг буквально взорвались в день её кончины – нет, не от того что она умерла. От того, что она окончательно и бесповоротно превратилась в монстра. Моя девушка, глазами которой я видел этот мир последние два года, её мозг, её душа, её мысли и чувства вывернулись наизнанку. Мне казалось, что это не она, это я сошёл с ума, и я хотел бежать к людям, к кому угодно, хватать их, трясти, рассказывать о том, что произошло, и услышать, что я не рехнулся… да вот только кто мне поверит? В баре если только, теперь уже в Кардиффском, привычный к разного рода странным разговорам бармен – да и тот сочтёт меня сильно пьяным просто-напросто. Никто не поверит, что такое вообще возможно – киберлюди, Далеки, все эти страшные, нечеловеческие мысли… Скажут, только, что вроде как сочувствуют, потому что это их работа – быть вежливым с клиентом. По-настоящему меня могли понять только здесь, в Торчвуде. Но кому я здесь был нужен? Предатель, вот как они меня за спиной называют. Предатель, потому что защищал монстра. Не слушал великого и могучего Джека Харкнесса. Как же, сам Харкнесс, должно быть, ненавидел меня! И когда я увидел, что команда с презрением и жалостью, с какими смотрела на меня после смерти Лизы, посмотрела на Джека… я подумал: вот оно! Если я протяну ему руку сочувствия сейчас, просто покажу, как мне больно, покажу, что он не один в такой ситуации – тогда я обрету это понимание. Снова найду свой смысл жизни. Я ошибся снова. Смысл жизни надо было искать в себе и только в себе. Потому что Харкнесс – это один сплошной ходячий член. Акт обоюдного сочувствия он превратил в половой акт, и поначалу мне казалось это так прекрасно, необычно, прогрессивно. Действительно, снимало напряжение, Харкнесс тёплый, и мне казалось, что я понемногу влюбляюсь в него. Возможно, я всего лишь переносил на него ту любовь, которая не досталась Лизе, не достигла её сердца. Мне хотелось чего-то живого и человечного. Я хотел быть значимым, пусть даже в постели, пусть ради хорошего секса – и я растворился в этом чувстве значимости для другого, отбросив свою гордость, свою самоценность. Я думал, это спасёт меня из лап ужасного горя, исковерканного кибер-разумом сознания последних недель жизни Лизы, в которые я так влился. Я хотел лишь любви и тепла, снова – и снова поплатился за это. Джек не раз прямым текстом намекал на групповой секс, от одного упоминания которого меня тошнило, но я улыбался. Поначалу думал, что он шутит. Я думал, что уж если он даёт мне секс в качестве сочувствия, то для него это будет значить то же, что и для меня. Затем он стал рассказывать мне о своём бессмертии и пятьдесят первом веке, о старых любовных похождениях, в подробностях описывая всяких ксеноморфов. Мне становилось мерзко, я просил его заткнуться, но всё равно не мог больше забыть то, что он наговорил мне. Я понял, что больше так не могу, и порывался уйти, но этого порыва хватало до следующих тёплых объятий и нежных поцелуев. Он умел быть чертовски ласковым, притягательным, и секс с ним никогда не был обыденностью или формальным трением члена о член. Он занимался любовью так, будто бы реально любил. Хотя мы никогда не говорили ни о чём большем, и помимо постели между не было ничего – ни совместных обедов, ни подарков или смешных покупок, ни желания завести питомцев, ни каких-то больших откровений. Это отношениями можно было назвать с натяжкой, и меня это бесило. Я был словно бы неполноценным (хотя когда я не был?) Но разорвало меня, когда он при мне начал флиртовать… с роботом. С бездушной механической машиной! От этого меня передёрнуло, как от удара сильным разрядом тока. Я вспомнил Лизу в железном шлеме, изменённый голос, эти страшные слова, которые слетали с таких родных, любимых губ. Я, значит, предатель, что защищал до последнего девушку, которая не по своей воле стала монстром, а Джеку можно с другими такими же железными монстрами ворковать?! – Значит, вот как, – сжимая и разжимая кулаки, прорычал я. – «Кто у нас сегодня такой сексуальный»? – передразнил я его, не скрывая своей ярости. Джек обернулся с крайне удивлённым выражением лица. Этот могущественный тип часто мог быть наивным, как ребёнок. Всегда считал, что всё полагается ему и странно удивлялся, когда выяснялось, что это не так. – Я, кажется, не давал клятву верности на крови никому, Янто, – ответил он со смешком. Будто бы это была шутка. Для него всё это, всё то, что поддерживает во мне жизнь, всего лишь шутка, мимолётное развлечение, не более! – Да, и конечно, поэтому, надо мне рассказывать как ты кончал с инопланетянами, когда носился, счастливый, по Вселенной, а не застрял тут, с кучей скучных людишек. Надо при мне пытаться присунуть роботу, показывая, какой я никчемный человечишка, что меня так мало тебе, что всё время делишься со мной фантазиями о нескольких людях или нелюдях ещё? Так иди, трахайся, я не держу, зачем вообще ты ко мне привязался!!! Джек продолжал смотреть на меня, но удивление и забава наконец-то сменялись на его лице пониманием. Словно я какую-то истину ему открыл. – Если у тебя, омнисексуал хренов, встаёт на что угодно, кроме меня, если ты надрачиваешь на всё, даже на роботов, но а Янто, так – запасной вариант! Пф, знаешь, мне было бы на самом деле глубоко плевать, если бы ты при этом хотя бы не врал мне, что уважаешь меня, что я важен тебе. Если ты такой офигеть уникальный секс-позитивный и прочее, не впутывай в это меня, дурака!!! С тех пор я думал, что больше не лягу с ним в постель. Я хотел, чтобы боль прошла после смерти Лизы, а стало ещё больнее. Бездна извращённого сознания вновь захлестнула меня, она одолевала, и я думал, что завтра рехнусь окончательно, и меня отправят в дурку. Но, как минимум, я точно уйду от Джека Харкнесса, решил я. Ага, как же.