Экстра: Цзинь Цзыюй
10 сентября 2022 г., 08:41
Мэн Яо ненавидел своего брата.
И это было не из-за того, что Цзинь Цзысюань был плохим человеком или ужасной личностью — его характер был настолько хорош, насколько ему могло позволить воспитание, полученное в Ланьлин Цзинь. Однако сам Мэн Яо никогда не был хорошим человеком. Он был зол из-за того, что этот ребёнок украл у него место под солнцем одним своим существованием. Пока Мэн Яо каждый день продирался через жизнь, его брату всё доставалось из первых рук. Даже сорвавшаяся помолвка обернулась тем, что её перекинули на младшего сына четы Цзян, и орден ничего не терял от такого союза. Отец поступил хитро: его сын мог легко завести наложницу (или десяток, если пойдёт по стопам предка), и ребёнок его будет иметь всё такое же неоспоримое право наследования, но при этом влияние будет распространяться на Юньмэн Цзян тоже. Никакого места для вмешательства извне, но даже этого не было достаточно, чтобы заставить Мэн Яо поумерить его амбиции. Он не умел сдаваться, пусть и умел отступать, затаиваясь в ожидании, чем он и занимался, когда во время Аннигиляции солнца ему выпал шанс примкнуть к Ланьлин Цзинь.
Отец предусмотрительно держал Мэн Яо на расстоянии вытянутой руки, всегда оставаясь в курсе его действий и не позволяя вершить что-то за спиной. К счастью, он всё ещё не мог залезть в голову своего сына и не знал, что основные процессы происходят именно там, а не на деле. Успех любил терпеливых, а Мэн Яо умел терпеть так, как никто другой. И он знал, что рано или поздно это окупится. Аннигиляция солнца значительно поменяла порядки в мире, и грешно было не воспользоваться таким шансом взлететь по карьерной лестнице. Увы, его взлёт тормозился всё тем же раздражающим фактором — младшим братом, собиравшим все лавры, хотя для этого ему достаточно было едва шевелить пальцами.
Хорошо подготовившись, Мэн Яо разузнал про Цзинь Цзысюаня всё, что мог: от графика его прогулок с собакой до отношений со спонтанным женихом. И последние были… довольно интересным феноменом. Если поначалу слухи твердили, что наследники великих орденов были готовы глотку друг другу перегрызть, и помолвка их не оправдает себя, скорее всего не дойдя даже до свадебного этапа, то война изменила многое. Ордена Юньмэн Цзян сейчас как такового не было, главный клан был изничтожен практически подчистую, а единственный наследник ордена считался пропавшим. И последнее интересовало Цзинь Цзысюаня куда больше, чем все предыдущие факторы, что было довольно примечательно. Юноша продолжал носить на себе серебряный колокольчик, ставший знаком лояльности ордену своего будущего супруга, а всё его естество кричало о скрытом волнении. И волнение это было настолько сильно, что даже толкнуло Цзинь Цзысюаня на сотрудничество с Вэй Усянем.
Мэн Яо никак не вмешивался в дела своего брата. Хочет таскаться по углам с бывшим слугой Юньмэн Цзян — пожалуйста. Самому Мэн Яо это как раз давало полную свободу действий, ведь никто не ограничивал его. Так отсутствие дополнительного препятствия ещё и позволяло продемонстрировать отцу то, насколько он был полезнее признанного сына, насколько сосредоточен был на том, чтобы принести выгоду своему ордену. Может, если приложить достаточно усилий, то даже Цзинь Гуаншань заметит, что его приоритеты были расставлены неверно. Поэтому безалаберность младшего брата только играла Мэн Яо на руку.
Однако всё изменилось с возвращением Цзян Ваньиня, ударившим, словно гром. Вот уже разговоры о бесследном исчезновении юноши начали стихать, оставляя Вэй Усяня одиноким волком, всё ещё верившим, что его шиди жив и вернётся, как вдруг даже эти сплетни стихли, что заставило Мэн Яо навострить уши. Прежде, чем он успел запустить пальцы в это дело, ему доложили, что Цзян Ваньинь принял участие в последнем сражении и… вёл за собой армию мертвецов.
Когда Мэн Яо наводил справки о младшем сыне Цзян, тот представился ему жаждущим похвалы юношей, у которого ещё молоко на губах не обсохло, а тут жизнь бросила его в такой круговорот событий. Не самый выгодный набор, ведь Цзян Ваньинь явно не был привычен ко лжи, выживанию и власти — у него просто не было времени и возможности этому научиться. Но когда Мэн Яо воочию узрел юношу впервые, тот никак не соответствовал собственным описаниям.
У Цзян Ваньиня был взгляд старого человека, отчётливо видевшего на горизонте смерть — свою или чужую. Что неудивительно, если слухи о призыве мёртвых были правдой. А вот какую-либо информацию о том, что делал юноша и где был до своего возвращения, добыть было невозможно. Он будто канул в небытие и выскочил оттуда же. Все концы были старательно уведены в воду, и Мэн Яо подозревал, что Вэй Усянь возглавлял остатки войск Юньмэн Цзян не благодаря своим красивым глазам. Он был не так прост, как хотел казаться. Но его шиди сейчас был сплошным хаотичным фактором, и Мэн Яо не удивился, когда отец велел не спускать с новоиспечённого главы Юньмэн Цзян глаз. Тут уже поручение граничило с личным интересом, ибо Мэн Яо был заинтригован столь эффектным возвращением. Ещё и реакция брата была настолько очевидна, насколько можно. Он будто ожил, увидев знакомое лицо, однако тоже был озабочен непривычным видом и поведением своего жениха. Значит, Цзян Ваньинь действительно пережил радикальные изменения. Интересно.
Увы, даже когда Мэн Яо с братом отправили «на подмогу» Юньмэн Цзян, не удалось обнаружить ничего особенного, что могло бы раскрыть подноготную изменений, случившихся в Цзян Ваньине. Тот просто соответствовал слухам, ходившим вокруг него: раздавал команды ледяным тоном, призывал мертвецов тонким свистом или щелчком пальца, не брезговал искупаться в крови и орудовал мечом так же резко, как и словами. Мэн Яо выпала честь наблюдать юного главу в бою, и это было зрелище. Цзян Ваньиня несложно было найти, если знать где смотреть. Он специально скрывался за простыми одеждами, но сложно было скрыть сияние Цзыдянь, доставшейся ему от матери. Однажды Мэн Яо увидел, как один из солдат Вэнь собирался броситься на спину Вэй Усяня (всегда находившегося не слишком далеко от своего шиди, будто боявшегося оставить его наедине), и тогда Цзян Ваньинь за считанные мгновения превратил кнут обратно в кольцо, выбросил руку в направлении врага, резко сжав кулак, и… заклинатель пал замертво. На его теле не было никаких повреждений, но из всех отверстий полилась кровь, и он умер, будто его внутренние органы смешались в кашу. Сила Цзян Ваньиня пугала, даже если проявлялась исключительно на поле боя.
Вне боевой обстановки юноша был тише воды и ниже травы, охотно позволяя шисюну красть всеобщее внимание, пока сам занимался рабочими делами. Когда они познакомились лично, Цзян Ваньинь был предельно вежлив и даже взглядом не выразил никакой двойственности по отношению к Мэн Яо, будто ему было всё равно, что перед ним за человек, до тех пор, пока он приносил пользу. Это было уважаемо и нехарактерно для юноши одновременно. Да и отношения между ним и братом были вовсе не такими, какими Мэн Яо ожидал их увидеть. Эти двое будто старались держаться на почётном расстоянии друг от друга, говоря только по рабочим вопросам, а Вэй Усянь всегда так вовремя оказывался между ними, перетягивая метафорическое одеяло на себя. Странная была динамика, и Мэн Яо решил раскусить её. Ответ оказался куда проще, чем можно было предположить: изменения в Цзян Ваньине стали причиной его натянутых отношений с братом. Немудрено.
Зато сам брат открылся перед Мэн Яо с новой стороны. Подле отца он всегда вёл себя сдержанно и в то же время высокомерно, будто старался соответствовать заданной планке. Но в лагере Юньмэн Цзян он превратился в другого человека: отбросил помпезные одежды так быстро, будто и рад был бы от них избавиться, перестал смотреть на всех людей свысока и чётко следовал приказам, даже если те отдавал Вэй Усянь. Мэн Яо почувствовал, что его водили за нос. Точнее, он позволил это делать, недооценив своего брата. Разумеется, воспитанник Ланьлин Цзинь первым делом научится скрывать свои истинные чувства и намерения ото всех — семьи включительно, — демонстрируя только то, что намеревался сделать увиденным. Без напускной важности Цзинь Цзысюань был похож… на обычного человека. И это немного сбивало Мэн Яо с толку, ведь он большую часть осознанной жизни затачивал себя на ненависть к брату за то, что тот сидит на всём готовом и в ус не дует. Как оказалось, всё было не так просто. Его брат не брезговал грязной работой, если та была выгодна ему. И это у них с Мэн Яо было общей чертой, однако почему-то от её наличия Мэн Яо чувствовал только дискомфорт.
Когда в лагерь явилась дева Цзян, общий боевой дух внезапно поднялся, будто её улыбка имела магический эффект сама по себе. Насколько Мэн Яо знал, сестра Цзян Ваньиня не была заклинательницей, оттого он и удивился, когда она пожаловала на поле боя, что было не самым выгодным местом для досуга девушки. Вновь наступив на одни и те же грабли дважды, он недооценил боевой дух девушки, ни в чём не уступавшей своему брату, пусть и в разных аспектах. Цзян Яньли возглавила полевую кухню, каким-то образом делая из любой трапезы почти что банкет по ощущениям, помогала раненым и любым нуждающимся, никогда не скупясь на лишнюю улыбку. Последнее распространялось и на Мэн Яо.
Он не сомневался, что Цзян Яньли знала о его происхождении, однако сама девушка не акцентировала на этом внимание ни словом, ни делом. Она всегда была открыта к занимательной беседе и даже имела смелость благодарить Мэн Яо за хорошую работу. Когда она поблагодарила его за заботу о брате и его женихе, у Мэн Яо что-то щёлкнуло и заклинило в голове. Его, внебрачного сына и грязного шпиона? Благодарить за старания? Немыслимо. Однако похвала эта, усиленная искренней (он всегда безошибочно отличал их от фальшивых, ведь сам был мастером последних) улыбкой, тронула сердце Мэн Яо, и он сам не заметил, как смягчилось его отношение к девушке. Впервые сторонний человек разглядел в нём кого-то большего, чем ручного пса своего отца, и это было приятно, даже если Мэн Яо убеждал себя в том, что не нуждается в чужом одобрении, пока его планы работают на него.
— Похоже, у вас с молодым господином Цзинь хорошие отношения, — осторожно заметила однажды Цзян Яньли, заведя простой разговор во время трапезы.
Взгляд Мэн Яо тут же метнулся к тому месту, где ставшая неразлучной троица пыталась провести спокойный ужин после изнурительного дня, полного разведок и прочих вылазок. Цзян Ваньинь молчал и методично работал челюстями, пока у Вэй Усяня будто рот не закрывался, и он то и дело отвлекал то своего шиди, то его жениха от еды. И если Цзян Ваньинь благополучно игнорировал своего шисюна, то Цзинь Цзысюань не мог похвастаться таким терпением. Порой они с Вэй Усянем толкались локтями и скалились друг на друга, что не было свойственно господам их уровня, однако Мэн Яо не собирался это комментировать.
— Вам так кажется? — вопросом ответил он на услышанное предположение, чтобы не делать каких-либо заявлений.
— Не только мне. Молодой господин Цзинь хорошо отзывался о Вас и заметил, что в его отсутствие я могу обратиться к Вам без сомнений, — легко ответила Цзян Яньли, даже не подозревая о том, что вогнала собеседника в больший ступор. Цзинь Цзысюань? Хорошо? О нём? Уму непостижимо.
Пока Мэн Яо переваривал услышанное, в какой-то момент почти забыв о миске у себя в руке, Цзян Яньли продолжила:
— Полагаю, это прозвучит внезапно, но у меня никогда не было шанса отблагодарить Вас за то, что Вы присматриваете за этими тремя. Полагаю, это не то, чем Вы хотели бы заниматься в данный момент с Вашими талантами, но очень ценю Ваш вклад. А-Чэн и А-Сянь берут на себя слишком многое и стараются держать меня на расстоянии, дабы не подвергать волнению, и это, — девушка кивнула на густую кашу, на вкус ощущавшуюся куда лучше, чем на вид, — единственное, чем я могу их сейчас поддержать. Поэтому я действительно благодарна Вам за то, что Вы находитесь рядом с ними, пусть это и Ваша обязанность.
Мэн Яо был искренне поражён этой небольшой речью. Мало того, что в ней было больше слов, чем в любой короткой беседе, что могла завязаться между ним и девой Цзян, так ещё и посыл ударил по самому сердцу, заставив то забиться чаще. Цзян Яньли обезоружила его простым набором фраз. Наивно с её стороны было считать его хорошим или благородным человеком, но она заставляла это звучать так, будто он действительно им являлся.
Сглотнув, Мэн Яо отвёл взгляд, чтобы не смотреть на собеседницу дольше приличного. Не хотелось бы, чтобы поползли слухи о том, что он обхаживает старшую сестру главы ордена. Ему хватило того, что говорили о его взаимоотношениях с отцом, не хватало предположений о том, что он всего добивается через постель и соблазнение. Мэн Яо передёргивало от одной этой мысли, но он не мог не ответить, когда к нему проявили столь искреннюю доброту.
— Вы — очень сильная личность, дева Цзян. Я искренне поражён Вашей стремительностью и считаю, что действия Ваши ничуть не уступают в важности действиям главы Цзян. Война в тылу так же сложна, как и война на фронте, — сказал он, стараясь сохранить вежливость и нейтральный окрас речи, дабы не переступить черту.
То, как Цзян Яньли улыбнулась в ответ на эти слова, будто секретно желала услышать их всё это время, навсегда врезалось в память Мэн Яо, и он сам не заметил, как смягчилось его отношение к девушке ещё больше. Если подумать, между ними было немало общего: они оба являлись запасным планом своих младших братьев, вынужденные прикрывать их со спины (неважно, по доброй воле или нет). Внезапно он почувствовал больше родства с Цзян Яньли, чем со своим собственным отцом. Эта мысль ударила Мэн Яо исподтишка, однако он мастерски закопал её куда подальше. Нельзя позволять чувствам и личным предпочтениям становиться на пути работы. Он продолжал шпионить для своего отца, однако беседы с Цзян Яньли настолько естественно влились в его рутину, что он даже предвидеть этого не смог, чтобы остановить.
Дева Цзян делилась своими мыслями по поводу происходящего, всегда искренне интересовалась успехами Мэн Яо (как и каждого солдата, будь он ведущим или рядовым) и его самочувствием, внимательно выслушивая, будто ей действительно было любопытно. В девушке была скрыта какая-то особенная сила, способная пробить все те слои брони, в которые Мэн Яо старательно обернул собственное сердце, и это почти пугало, поэтому он всегда старался держать тон беседы нейтральным, больше слушая, чем говоря. И даже с ведением разговора у Цзян Яньли не было проблем. Время от времени она делилась историями из юности главы Цзян, будто это было чем-то нормальным, а Мэн Яо не был для неё абсолютно чужим человеком. Рассказала даже немного о том, как Цзинь Цзысюань временно жил в Пристани Лотоса, чтобы сблизиться со своим женихом по приказу родителей. Это заставило Мэн Яо понять, что он никогда и не знал Цзинь Цзысюаня за его золотым фасадом. В рассказах девы Цзян он звучал как совершенно другой человек. Хотел бы Мэн Яо знать, что же за удивительная сила позволяла ей так легко видеть в людях лучшие их качества.
Когда настало время возвращаться под крыло отца (и Мэн Яо соврал бы, если бы сказал, что был рад этой перспективе), дева Цзян обратилась к нему в последний раз, попросив беречь себя и быть осторожным. Её теплота ранила, как самый настоящий огонь, однако Мэн Яо выдавил из себя улыбку в ответ. Вэй Усянь искоса глянул на него, наверняка что-то поняв. Хотя он всегда выглядел так, будто знал куда больше секретов, чем рассказывал, поэтому нынешний его вид ничем не отличался от предыдущего. Зато Цзинь Цзысюань так долго смотрел на Цзян Ваньиня, будто желал отпечатать его облик в своих глазах. И оглядывался он столько раз, что впору было свернуть шею. Это выглядело почти печально, однако Мэн Яо благоразумно молчал, делая вид, что не замечает страданий брата. Удивительно, что на почве расчётов и того, что должно было стать лишь выгодной сделкой, родились столь искренние чувства. И не ему-то говорить об этом, когда улыбка девы Цзян то и дело вспыхивала в воспоминаниях, стоило закрыть глаза.
Каким-то образом из негласных соперников они с братом превратились во всё таких же негласных союзников. У Мэн Яо появилось слишком много дел, чтобы думать о сердечных делах своего брата. Он надеялся, что если принесёт своему отцу победу в Аннигиляции Солнца, то его наконец признают и примут в клан. Увы, этого не случилось. Мэн Яо вербально похвалили и полноценно приняли в орден, однако к его действиям относились, как к должному. Ради этого он испортил отношения с Не Минцзюэ, навсегда стал подколодной змеёй в глазах высокопоставленных заклинателей и упал ещё ниже — в собственных. И злость всю эту он вновь спроецировал на брата. Легко было всегда находиться подле отца и время от времени отблёскивать в битвах, пока кому-то приходилось заниматься всей грязной работой.
Жизнь вернулась на круги своя, только теперь Мэн Яо был мальчиком на побегушках уже у собственного отца. С одной стороны, он стремился к этому, но с другой стороны, почему-то он продолжал испытывать огорчение настолько сильное, что порой мог десяток минут стоять в своей комнате, сжав кулаки и просто смотря в стену. Иногда Мэн Яо спрашивал себя: ради чего он всё это делает? Очевидно, что признания он не получит, волю матери не исполнит, так как стал слишком грязным для того, чтобы нести её высокие желания. Почему он продолжал упорствовать? Такие мысли вгоняли в отчаяние, однако Мэн Яо не мог остановиться. Если он не продолжит пробиваться к вершине, идя по головам, то тогда что ему делать? Поэтому он продолжал уже просто по наитию, не зная, что делать дальше. Снова на улицы не хотелось, а так у него хотя бы были свои покои — достаточно приличные, потому что в Ланьлин Цзинь ничего не делалось в полумеру. Даже слуги тут жили лучше, чем Мэн Яо в свои лучшие времена.
Очередной прихотью отца стало посещение его сыновьями отстраивающегося ордена Юньмэн Цзян. Цзян Ваньинь продолжал поражать воображение заклинательского мира своей смелостью и упорством, и Цзинь Гуаншань хотел взглянуть на результаты его стараний поближе, желательно, изнутри. Поэтому Мэн Яо досталась «честь» сопровождать его брата. Мэн Яо от отца знал, что этот визит решит судьбу помолвки Цзинь Цзысюаня и Цзян Ваньиня. Цзинь Гуаншань не спешил разрывать её, потому что не хотел таким образом потерять потенциально сильного союзника или полный ресурсов инструмент для манипуляций. Цзинь Цзысюань либо не знал этого, либо догадывался, но он проявил огромный энтузиазм по отношению к этому визиту. Настолько, что отправился в дорогу первым, оставив свою собаку на попечительство слуг. Мэн Яо подозревал, что это было связано ещё и с желанием побыть наедине с Цзян Ваньинем вдали от любопытных глаз и ушей, однако вновь благоразумно не прокомментировал это, пожелав удачной дороги. Молчание — золото. А ему не надо находиться в Пристани Лотоса дольше, чтобы узнать то, что нужно.
Строительные работы шли полным ходом, однако Мэн Яо поразила не творящаяся вокруг разруха — к этому он как раз привык. Поразило то, как обычные люди смешались с заклинателями ордена, коих можно было отличить по фиолетовым одеждам или повязкам на одежде — орден экономил ресурсы и не мог позволить себе вышивать наряды во множественном количестве. Однако Цзян Ваньинь и Вэй Усянь неизменно выходили в люди в фиолетовом убранстве, держа лицо. Цзинь Цзысюань изменился за то короткое время, что разделило их прибытие в Пристань Лотоса. Он буквально сиял и поприветствовал Мэн Яо так радостно, будто только и ждал его всё это время. Что с человеком делает исполнение заветных желаний. Судя по всему, лёд между ним и Цзян Ваньинем наконец растаял. Что же, счастливые люди часто теряли бдительность, и Мэн Яо был исключительно не против.
В Пристани Лотоса к нему относились с таким уважением, будто он тоже являлся молодым господином Цзинь вопреки имени. Прожив в Ланьлин Цзинь достаточно, Мэн Яо давно не верил в подобную лесть, зато охотно пользовался ею, как ещё одним оружием. Хозяева Пристани Лотоса вели себя подобающим образом, стремясь показать, чего добились своими трудами, явно не собираясь останавливаться. И Мэн Яо охотно принял правила этой игры, позволяя развлекать себя, пока сам отмечал важные для запоминания детали.
На самом деле, Юньмэн Цзян прогрессировал даже быстрее, чем предсказывал Цзинь Гуаншань, и это поражало воображение. Цзян Ваньинь действительно отказался от тёмного пути, как и обещал, активно используя человеческую рабочую силу и даже не смущаясь самостоятельно закатать рукава и присоединиться к важным процессам, чтобы контролировать их из первых рядов. Вэй Усянь по пятам следовал за ним, поддерживая везде и всюду. Оттого к Цзян Ваньиню сложно было подойти и что-либо разведать, ведь рядом всегда крутилась эта улыбчивая тень.
Как и ожидалось, больше всего Мэн Яо интересовала судьба бывших Вэнь. Отец желал узнать, чем же закончился благородный порыв Цзян Ваньиня и Вэй Усяня, ведь слухи ходили всякие. Зачем человеку, нуждающемуся в рабочей силе, забирать горстку немощных и фактически бесполезных для него людей? Зато из-за подписанного договора Цзинь Гуаншань был вынужден следить за собственными пленными, чтобы Лань Сичэнь случайно не заметил следы неподобающего к ним отношения.
Мэн Яо часто присматривался к крылу, в котором, если верить словам доносчиков, обитали военнопленные, и никто не собирался его останавливать — Вэй Усянь и Цзян Ваньинь оба гордились тем, чего им удалось добиться в развитии отношений между коренными обитателями Пристани Лотоса и её новыми жителями. Детей под новой фамилией Цзян невозможно было отличить от других рядовых адептов, оттого Мэн Яо и удивился, когда однажды мимо него со смехом пробежали два мальчика, а глава Цзян окликнул их:
— Цзян Ли, Цзян Юань, я же просил не позориться перед гостями! — стоило ему только назвать мальчиков по именам, как те замерли и повернулись, встав по струнке и внимая наставлениям. — Как вы считаете, что подумают о нашем ордене, если увидят, что адепты бегают вокруг, словно малые дети? То, что у вас закончилась тренировка, не значит, что вы не должны вести себя должным образом.
Мальчики синхронно склонили головы.
— Нам жаль, учитель, — сказали они почти хором.
— Что вы должны сказать гостю в таком случае? — спросил Цзян Ваньинь, требовательно смотря на них сверху вниз.
— Приносим извинения за неподобающее поведение, — послушно сказали мальчики и поклонились, после чего уставились на Мэн Яо с немым ожиданием.
Мэн Яо перевёл взгляд на Цзян Ваньиня. Тот посмотрел на него в ответ и едва заметно кивнул в сторону адептов, призывая к действию. Стало быть, следовало ответить на извинения.
— Я принимаю ваши извинения, впредь ведите себя подобающе, — сказал он, улыбнувшись своей дежурной улыбкой.
Мальчишки просияли и с широкими улыбками развернулись, удалившись синхронными быстрыми шагами. Цзян Ваньинь сопровождал их долгим взглядом, после чего вздохнул и покачал головой.
— Прошу прощения за конфуз, — сказал он.
— Ничего страшного, дети всегда такие оживлённые, — отмахнулся Мэн Яо. — Мне послышалось, или я действительно услышал фамилию «Цзян»?
— О, я думал, Вы осведомлены об этом. «Цзян» не как в «Цзян Ваньинь», а как в «имбирном чае». Как и было указано в договоре, дети были лишены кланового имени, и мы с Вэй Усянем дали им новое, — ответил Цзян Ваньинь. Он не звучал так, будто стремился избежать разговора, лицом встречая последствия своих решений и явно не собираясь от них отказываться.
— Довольно поэтично, — заметил Мэн Яо, обдумывая непростую игру иероглифов.
— Благодарю. Вэй Усянь живёт на реакции окружающих, каждый раз ожидая, что они запутаются прежде, чем поймут его шутку, — с лёгкой усмешкой сказал Цзян Ваньинь.
— Эти дети зовут главу Цзян учителем, но поведение Ваше больше похоже на отцовское.
Цзян Ваньинь удивлённо взглянул на него, после чего вновь посмотрел перед собой и тихо вздохнул.
— Полагаю, так и есть. В каком-то смысле мы вынуждены растить этих детей, и сложно не привязаться, когда они так яро отвечают взаимностью. Поэтому я совру, если скажу, что мы с Вэй Усянем не чувствуем долю отцовской гордости, наблюдая за тем, как они растут.
— Уважаемый подвиг, учитывая деяния их предков, — вежливо похвалил Мэн Яо, стремясь сделать комплимент, чтобы расположить собеседника к себе.
Судя по закаменевшему лицу Цзян Ваньиня, рановато он предположил, что тот отпустил последствия Аннигиляции Солнца. Это было логично, учитывая то, что разруха вокруг преследовала его денно и нощно, напоминая о потерях.
Прежде, чем Мэн Яо успел извиниться, Цзян Ваньинь изменился в лице, и его взгляд стал мягче.
— Надеюсь, не прозвучит как оскорбление, но Вам должно быть ведомо, что дети не всегда обязаны отвечать за своих предков. Рад, что Вы оценили наши старания. На собрании отношение главы Цзинь показалось мне довольно предвзятым, сказать по секрету. Приятно, что Вы с Цзинь Цзысюанем не разделяете его взгляды.
Мэн Яо словно громом поразило от услышанного. Только Цзян Ваньинь при белом свете не только заявил, что считается с его мнением, отличным от мнения отца (на самом деле, это было не так — Мэн Яо было банально безразлично на судьбу пленных), но и… поставил его на одну ступеньку с Цзинь Цзысюанем? Причём сказано это было искренне, потому что Цзян Ваньинь был таким человеком: он скорее скажет в лоб то, о чём думает, чем затаит обиду.
— Б-благодарю за столь высокую похвалу, — едва нашёлся с ответом он, смутившись собственной запинки, отчего случилось немыслимое — лицо Мэн Яо порозовело.
Похоже, Цзян Ваньинь счёл его реакцию забавной, потому что уголки его губ приподнялись в улыбке, а в глазах проскочила игривая искра. Мэн Яо хотел удариться лицом в стену от позора.
— Если захотите поближе познакомиться с детьми, завтра утром Вэй Усянь будет вести у них основы рукопашного боя, Вы вольны присоединиться. Правда, не завышайте свои ожидания, так как урок этот скорее нацелен на то, чтобы дети выплеснули энергию, а не научились чему-то всерьёз.
— Сочту за честь, — в этот раз вовремя ответил Мэн Яо и остаток прогулки мысленно избивал себя за то, что был вот так загнан в угол, так ещё и кем? Самим главой Цзян!
— Взаимно. Не знаю, какую проверку мы сейчас проходим, но я надеюсь, что проходим её успешно, — сказал Цзян Ваньинь, окончательно убедив Мэн Яо в его поражении. Зря он недооценил этого человека. Любой юноша на его месте уже давно бы провалился на своём посту, но Цзян Ваньинь не единожды проявил себя как мудрого главу, несмотря на юный возраст. Мэн Яо начал проникаться искренним уважением к этому человеку с непростым характером. Зато становилось ясно, почему брат так увлёкся им, попавшись на крючок этой харизмы.
Причём харизмой этой обладал не только Цзян Ваньинь, но и его старшая сестра. Она сумела поразить Мэн Яо неоднократно и наверняка не собиралась останавливаться, пусть даже не подозревала об этом. В Пристани Лотоса она выглядела естественно, как фея в родной среде обитания. Мэн Яо не был падок на внешность, но при виде улыбки девы Цзян каждый раз что-то у него в груди подпрыгивало и переворачивалось. Но больше всего поразил момент, когда во время ненавязчивой беседы всё с той же улыбкой Цзян Яньли сказала:
— Не знаю, какую проверку мы сейчас проходим, но я надеюсь, что проходим её успешно.
У Мэн Яо кровь застыла в жилах. Он не мог сказать, было ли это сговором между братом и сестрой, но теперь он отчётливо понял, что Цзян Яньли видит его насквозь. Все лживые улыбки, лестные слова, вопросы на вопрос — всё это для неё было ясно, как белый день. А он считал себя мастером обмана. Он настолько недооценил эту девушку, что впору было со скалы сброситься в ответ за собственную узколобость.
Теперь понятно было, что Цзинь Цзысюань не шутил, когда предупреждал его о том, что в роду Цзян все проницательны донельзя. И даже Вэй Усянь, пусть не являлся кровным родственником, замечал куда больше, чем высказывал, но это не значило, что мелочи ускользали от его пытливых глаз. Смотря на девушку, Мэн Яо заметил, что у неё точно такой же взгляд, как и у её младшего брата. Он окончательно проиграл эту битву на чужой территории и был вынужден признать полное своё поражение.
— Надеюсь, это не прозвучало грубо, у меня не было намерений оскорбить молодого господина, — осторожно добавила Цзян Яньли.
Мэн Яо беспомощно покачал головой.
— Вовсе нет. Я просто поражён Вашей проницательностью, — сказал он, в кои-то веки искренне.
— Благодарю. Так как я всё ещё не могу помочь многим, стараюсь в меру своих возможностей, чтобы у А-Чэна и А-Сяня было меньше забот, — ответила девушка. Её нежная аура была заразительна, вызывая у Мэн Яо желание улыбнуться в ответ.
— На самом деле, Вы прекрасно справляетесь. Главе Цзян повезло с тем, что его поддерживает такая хорошая старшая сестра.
Лицо Цзян Яньли слегка порозовело, и она смущённо поблагодарила за комплимент, а в этот момент у Мэн Яо что-то оборвалось внутри. До этого дня он воспринимал Цзян Яньли как витиеватую помеху, ещё одно препятствие или источник информации. Сейчас же он видел перед собой прекрасную девушку с добрым сердцем и чистыми помыслами. Девушку, способную увидеть сквозь его маски и намерения. Девушку, готовую оставаться в тени, чтобы защитить своего брата, не причинив ему лишних беспокойств. Мэн Яо сам не заметил, как пал её жертвой, но отныне он был покорён. Так как самая важная информация была собрана уже давно, он позволил себе раствориться в обществе девы Цзян, и это было лучшим его решением за всю жизнь. Это был первый раз, когда он пошёл на поводу у собственных желаний, и чувство эйфории было просто неописуемо.
С тех пор их с Цзян Яньли беседы перешли на нейтральные темы. Оказалось, девушка была прекрасно осведомлена в поэзии и охотно делилась с собеседником литературными изысками, что мог предложить Юньмэн. Тогда же выяснилось, что её рука искусна в каллиграфии, и Мэн Яо был поражён умением девушки копировать некоторые особо сложные стили. Он не мог описать те странные отношения, что завязались между ними, но Цзян Яньли была всегда рада встретить его в павильоне, чтобы угостить новым видом чая, присланным с родины её матушки. Она умела говорить и умела слушать, причём не только слова, но и сердца людей. Рядом с ней Мэн Яо не чувствовал нужды притворяться кем-то. Цзян Ваньинь уже ясно намекнул, что знает о его происхождении, а от сестры у него практически не было секретов. И если Цзян Яньли продолжала относиться к Мэн Яо подобным образом, это был её осознанный выбор. Она видела в нём кого-то большего, чем сына проститутки и грязную игрушку своего отца, ставшего тенью младшего брата.
С ней Мэн Яо узнал, что предпочитает рассветы закатам (а рассветы Пристани Лотоса были особо красивы), что у него есть предпочтения в чае, что столько стихов не было им прочитано, что он ещё столько всего не увидел в мире. Цзян Яньли не просто видела в нём кого-то большего, но каким-то образом благодаря ей Мэн Яо увидел в себе не продолжение желаний своей матери. Он понимал, почему Цзян Ваньинь и Вэй Усянь костьми были готовы лечь за счастье этой необычной девушки. Пусть она не владела заклинательским искусством и не обладала таким влиянием, как любой мужчина, но Цзян Яньли была непростым человеком. Своим интеллектом она могла положить на лопатки не одного мужчину, и Мэн Яо тоже стал её жертвой. Он сам не заметил, как начал ждать их разговоров, желая узнать, про что же они будут в этот раз. Он узнал каково это, когда тебя желают выслушать, и каково это — желать говорить от чистого сердца. Пристань Лотоса и её необычные хозяева изменили его настолько, что оглядываться теперь было даже противно. Неудивительно, что Цзинь Цзысюань так стремился вернуться в это место. Оно будто дарило перерождение. И поэтому, когда пришло время возвращаться в Ланьлин Цзинь, Мэн Яо удивился, испытав разочарование.
Разумеется, он не ждал того, что останется тут надолго — это было невозможно. Однако он настолько привык к Пристани Лотоса и её обитателям, что покидать это место было почти дико. Мэн Яо сдружился с детьми Цзян, казавшимися такими непорочными и незапятнанными, если только не тем, как их баловал Вэй Усянь. Он привык к неторопливым беседам с Цзян Ваньинем, всегда ловко балансирующим на грани деловых. Привык к Вэй Усяню, способному в любое время дня и ночи зарядить людей энергией и повести за собой. Привык… к Цзян Яньли, с её тёплыми, словно рассвет, улыбками и большим сердцем.
Когда пришло время их последнего разговора, они, что удивительно, молчали. И Мэн Яо знал, что Цзян Яньли ждёт. Будучи прекрасно воспитанной, она ни за что не возьмёт инициативу на себя. Она и так поощряла Мэн Яо достаточное количество раз, чтобы это можно было посчитать знаками внимания. Несмотря на такой риск, дева Цзян продолжала удовлетворять его потребность в здоровом общении, а Цзян Ваньинь и Вэй Усянь никак не препятствовали этому, будто считали Мэн Яо достойным её внимания. Как он мог упустить такой шанс, когда в жизни ему ничего не доставалось без крови, пота и слёз? Поэтому он решил рискнуть.
— Госпожа Цзян, надеюсь, Вы позволите мне дерзость стать Вашим другом по переписке? Возьму на себя смелость признаться, что Вы прекрасный собеседник, и наше общение грело мне душу, — сказал он, не решаясь взглянуть на девушку напрямую, но наблюдая за ней краем глаза. Цзян Яньли опустила глаза, и Мэн Яо заметил, как порозовело повёрнутое к нему ушко.
— Благодарю за предложение, с радостью приму его и стану Вашим другом по переписке, — торопливо ответила девушка, гонимая собственным смущением. Мэн Яо посчитал это очаровательным. Его вновь обволокло то дивное чувство эйфории. Цзян Яньли заполнила собой весь его внутренний мир приятным ненавязчивым запахом, изящными отточенными годами воспитания движениями, приятным слуху голосом и пронзительным, пусть и мягким взглядом.
Так и начался новый виток жизни Мэн Яо, исполненный чувств, пока что ему не совсем понятных. Разумеется, он знал, к чему сводятся отношения мужчин и женщин на примитивном уровне, как и знал, насколько можно быть от этого зависимым, благодаря отцу. И Мэн Яо презирал это всей душой. Но с девой Цзян он не ощущал подобных диких порывов, вызывавших желание заживо содрать с себя кожу. Вместо этого он ощущал терпкую радость каждый раз, когда его следующее письмо получало новый ответ. Мэн Яо хранил их все и порой перечитывал, когда тьма загоняла его в угол, и он задыхался от собственной мерзости. Теперь выполнять приказы отца было почти невыносимо. И письма Цзян Яньли стали для него душевной отрадой, спасая его от себя самого. Он впервые ждал чего-то с нетерпением.
Их беседы на бумаге были точно такими же оживлёнными, как и при встрече. Можно сказать, они стали более интимными, точнее, ощущались таковыми. Цзян Яньли смело выражала свои мысли, когда для этого не требовалось прятать глаза, а Мэн Яо позволял своим губам растягиваться в улыбке, которую ни за что не показал бы при свете дня. Время от времени он замечал, что бумагу сбрызгивали тонким парфюмом, а порой Цзян Яньли поражала его, меняя стиль написания. Иногда вместе с письмами прибывали стихи, коими она хотела поделиться, причём писались они все именно её рукой. Один раз она вложила в письмо рисунок Вэй Усяня, чтобы Мэн Яо разделил восторг от таланта её шиди. На рисунке были изображены дети с надутыми от усердия щеками, пока пытались повторить сложную боевую стойку. Перед ними был набросок человека, стоявшего за границей картины, и несложно было догадаться, что это был Цзян Ваньинь. Вэй Усянь действительно был талантлив, а благодаря письмам Цзян Яньли Мэн Яо каким-то образом ощутил себя ближе к её семье, чем к собственной.
Он отправлял свои любимые стихи, между которых аккуратно лежали засушенные цветы пиона, зачарованные, чтобы не сломаться. И каждый раз был маленьким вызовом для Мэн Яо, который он с радостью принимал и бросался к исполнению. Удивительное чувство настолько захватило его, что он забыл о своей ненависти к Цзинь Цзысюаню. Тот тоже сиял от счастья каждый раз, когда получал послания от главы Цзян, и Мэн Яо разделил с ним эту молчаливую солидарность. Однако он бесконечно удивился, когда одним вечером Цзинь Цзысюань оказался на пороге его комнаты со словами «нам надо поговорить». Это не значило ничего хорошего, и Мэн Яо сразу же напрягся. Он ничем не выдал своих тайных намерений за все эти годы, что же могло заставить его брата завести разговор, когда они особо близко не общались?
Ещё больше он напрягся, когда Цзинь Цзысюань наложил на стены звуконепроницаемое заклинание.
— Я знаю, что ты можешь сутками ходить вокруг да около, поэтому спрошу напрямую: тебе нравится дева Цзян? — начал он, словами, словно ударом, выбив из лёгких старшего брата весь воздух.
Мэн Яо накрыло паникой, ведь он старался ничем не выдать своей симпатии, чтобы её нельзя было использовать против него.
Увидев смену явно не позитивных эмоций на его лице, Цзинь Цзысюань поднял ладонь, демонстрируя, что ещё не закончил разговор.
— Я спрашиваю это не для обвинения. Кто, ты думаешь, помогал доставить тебе письма так, чтобы отец не узнал про них и не подсмотрел того, что не должен?
Это вызвало у Мэн Яо ещё больший шок, ведь письма ему доставлял приставленный лично к нему слуга. Он даже не подозревал, что Цзинь Цзысюань предварительно проводил какие-то махинации. А юноша тем временем продолжил:
— Чтобы ты знал, что можешь быть честен со мной, я совершу своё признание: я люблю Цзян Ваньиня всем сердцем и твёрдо намерен довести нашу помолвку до свадьбы не исключительно в политических целях. А от твоего ответа зависит то, как я это сделаю.
— Как я могу быть уверен, что ты не используешь эту информацию против меня? — спросил Мэн Яо, прищурившись. Притворяться не имело смысла.
— Зачем иначе я помогал тебе с письмами? — резонно спросил Цзинь Цзысюань.
— Чтобы втереться в доверие и использовать меня?
Юноша закатил глаза.
— Это больше стиль отца, а не мой, открой глаза, брат. — Одно слово оплеухой прошлось по Мэн Яо. — Раз ты не хочешь отвечать, я буду говорить, а ты волен вмешаться в любой момент. Не хочу тебя оскорбить, но очевидно, что при своём нынешнем положении ты никак не можешь высказать свои потенциальные чувства к деве Цзян, не вызвав при этом страшный скандал, даже если она ответит тебе взаимностью. Мы оба знаем, что отец не собирается ничего делать по этому поводу, ведь ему выгоднее держать тебя на поводке, чтобы ты выполнял за него грязную работу, а не стал частью клана.
Пусть это звучало жестоко, но Цзинь Цзысюань говорил это не ради насмешки — в его словах звучала истина, и Мэн Яо знал это. Как бы он ни отрицал эту мысль, но Цзинь Гуаншань никогда не желал его непосредственного благополучия, зато охотно извлекал выгоду из стремлений собственного сына.
— И что ты предлагаешь сделать по этому поводу? — спросил он, понимая, что брат ждёт реакции. Мэн Яо не знал, к чему он ведёт. Он осознал, что в какой-то момент вообще перестал понимать ход мыслей Цзинь Цзысюаня и вряд ли понимал его когда-либо.
— Я могу сделать так, чтобы тебя приняли в клан! Мне нужен личный советник, и это место свободно. Если я не захочу ударить в грязь лицом, то отцу придётся принять тебя и дать тебе имя. А тебе это позволит сблизиться с девой Цзян и не скрывать этого, — пояснил Цзинь Цзысюань так уверенно, будто думал над этим не первую неделю.
— И что с этого получишь ты сам? — спросил Мэн Яо, потому что в их семье не принято было делать что-либо просто так. Любые усилия должны окупаться.
— А это зависит от того, насколько ты готов сотрудничать со мной. Скажу честно, я давно заметил твои амбиции и никак не препятствовал им, пока ты лично не переступал мне дорогу. И так как мы оба впутались в это дело, у нас есть нечто общее, чтобы сработаться, полагаю.
Мэн Яо всмотрелся в его лицо, после чего осмотрел брата с ног до головы, ища подвох, однако того не было. Цзинь Цзысюань был искренен в своих намерениях и куда более прозорлив, чем предполагал Мэн Яо. Уже в который раз он наступал на эти грабли. Но если его брат действительно задумал что-то, идущее вразрез с мнением отца, то этому нельзя было не подыграть. И Мэн Яо согласился.
Они говорили долго, наверное, впервые настолько долго с момента их встречи. Цзинь Цзысюань раскрыл свои чувства, подтолкнув Мэн Яо сделать то же самое в ответ. На самом деле, они были похожи друг на друга даже образом мысли, и жаль, что никто из них не заметил этого раньше. Тогда они оба были бы менее одиноки в этой золотой клетке. Цзинь Цзысюань изложил свой план, а Мэн Яо дополнил его своими мыслями, и вместе они принялись трудиться над тем, как ему стать частью клана. На самом деле, это было не настолько сложно с поддержкой Цзинь Цзысюаня, и Мэн Яо даже не требовалось никого убивать, уличать и предавать. Дико, но факт.
Так как его приняли в клан с инициативы Цзинь Цзысюаня, то брат вызвался придумать ему имя. Отец предложил свой вариант, но Цзинь Цзысюань отверг его — вежливо в лицо и грубо за глаза, после чего долго сидел с пергаментом и перебирал разные сочетания.
— Напиши-ка своё имя сюда, — попросил он, подозвав Мэн Яо и вручив ему кисть. Мэн Яо изящно вывел своё имя, как и велели, после чего застыл за спиной брата, наблюдая за его потугами придумать что-то достойное.
С громким «а-ха!» Цзинь Цзысюань взялся за кисть и вывел в столбик три аккуратных иероглифа:
金 子 玉
— Как тебе? Я считаю, лучше, чем предложение отца. Иероглиф «нефрит» позволит тебе сохранить память о твоей матушке и имени, что она тебе дала, — сказал он, гордо взирая на брата снизу вверх. Мэн Яо уставился на иероглифы так, будто внезапно потерял способность читать. — О матушке… — пробормотал он, не зная, какую эмоцию изобразить на лице. — Думаю, она гордилась бы тем, чего ты таки сумел добиться. Да, тебе было нелегко и пришлось прислуживать отцу, — от последнего Цзинь Цзысюаня перекосило так, будто он считал это своим личным недостатком, — но ты получил то, чего заслуживаешь. Если тебе не нравится, мы можем придумать что-то получше вместе. — Тебя не смущает то, кем была моя мать? — спросил Мэн Яо беспомощно. Цзинь Цзысюань почесал висок кончиком кисточки. — Ты думаешь, я буду осуждать её за образ жизни, являясь сыном своего отца? — спросил он, и в Мэн Яо что-то надломилось. — Я не знаю даже большей части своих потенциальных братьев и сестёр. Поэтому не вижу смысла осуждать мать, положившую свою жизнь на взращивание своего ребёнка. Мне жаль, если я произвёл на тебя такое впечатление, я не хотел говорить об этом, чтобы не задеть тебя. Это не Цзинь Цзысюань должен был извиняться, а Мэн Яо. Это он охотно поставил своего брата на одну ступень с их отцом, допустив ту ошибку, за которую осуждал всех вокруг себя. Мэн Яо было стыдно за это и стыдно за то, что он так долго презирал своего брата незаслуженно, даже не попытавшись узнать его как личность. Он столько всего потерял из-за своего упрямства, что было до слёз смешно. Всё это пронеслось в голове Мэн Яо за мгновения, но вместо этого он сказал: — Мне нравится это имя. Спасибо. Лицо Цзинь Цзысюаня посветлело от искренней улыбки, и на глаза Мэн Яо навернулись слёзы. Он не помнил, когда плакал в последний раз и плакал ли вообще. Он сомневался, что вообще жил до того дня, пока брат не ворвался в его покои, перевернув всё с ног на голову. — Я люблю её и не хочу потерять. Я хочу сказать ей об этом, — признался тихо, спрятав лицо в ладонях. Цзинь Цзысюань положил руку ему на плечо, сжав. Мэн Яо даже не дёрнулся. — Я сделаю всё, чтобы добиться этого. Мы оба будем сражаться за то, чего желаем, — сказал он. Удивительно, что в своих мыслях Мэн Яо так активно гнобил этого человека, оказавшегося в итоге для него самым близким. И самым лучшим из всех, кого встречал. Чистейший пион, выросший в золотой клетке, позволил сорняку прибиться к себе и пустить корни, переплётшиеся с его собственными. С тех пор между ними рухнули все стены. Цзинь Цзысюань провёл несколько долгих разговоров с отцом, результатом которых стало признание Цзинь Цзыюя официальным сыном клана «Цзинь» на большой охоте, организованной в честь такого события. Цзинь Цзыюй нервничал так, как не нервничал перед Вэнь Жоханем, а ведь дальше самый важный шаг оставался за ним. Цзинь Цзысюань выжидающе смотрел на него, казалось, всё время, будто болел за него больше, чем за свои отношения с Цзян Ваньинем. С последними всё было в порядке, если верить тому, как они нашли друг друга взглядом издалека и улыбнулись самыми скромными улыбками, мистически растворившись в лесах с началом охоты. Цзинь Цзыюй мог предположить, ради чего они это сделали, но отплатил на доброту брата своим молчанием, присоединившись к Вэй Усяню, наводящему шум и привлекающему к себе внимание. На поздравление от него Цзинь Цзыюй ответил скромной улыбкой, чувствуя непривычный прилив гордости и тепла. Они с девой Цзян, пришедшей поддержать брата и шиди, не обменялись и словом, только посмотрев друг на друга (причём Мэн Яо безошибочно знал, что Цзян Яньли смотрела на него). Он ждал банкета — на это время они с Цзинь Цзысюанем запланировали важнейшее действо. Когда все подняли чаши вина в первый раз, Цзинь Цзыюй прокашлялся и встал, собрав на себе взгляды присутствующих. — Прошу минутку тишины, — сказал он, хотя все и так молчали. Стихли даже шепотки. — В столь знаменательный день я хотел бы сделать важное заявление. Я, Цзинь Цзыюй, хотел бы просить у главы Цзян разрешение ухаживать за девой Цзян. Его слова были подобны камню, упавшему в бездонный колодец. Все головы повернулись в направлении Цзян Ваньиня, готового к такой реакции. Если Вэй Усянь беззастенчиво улыбался во всю ширину рта, будто уже сосуд вина пригубить успел, то Цзян Ваньинь ничем не выдавал себя, сидя с идеально ровной спиной и нейтральным выражением лица. — Коль сестра будет согласна, дозволяю, — сказал он снисходительно, словно они не отрепетировали эту сцену заранее. И только лишь Цзян Яньли не подозревала об этом. Как по щелчку, все головы повернулись к девушке, слегка поджавшей плечи от столь пристального внимания. Однако глаз она не опустила, смотря на Цзинь Цзыюя, стоявшего рядом со своим младшим братом. С годами они стали больше похожи друг на друга и оба сейчас одинаково приподняли уголки губ в триумфальной улыбке, ведь всё шло по плану. — Для меня будет большой честью стать объектом ухаживаний молодого господина Цзинь, — пролепетала девушка. — Да будет так! — громогласно провозгласил Вэй Усянь и поднял чарку с вином, уже полную. Цзян Ваньинь, скромно улыбаясь, поднял свою. — Счастья влюблённым! Цзинь Цзысюань поддержал его жест и принялся аплодировать. Один за другим присутствующие отмерли, и по залу прокатилась волна оваций и свиста. Вот теперь-то у всех был повод для реального праздника, и банкет набрал разгон с новой силой. Цзинь Гуаншань прожигал сыновей взглядом, даже не подозревая, что Цзысюань всё это время подбивал его на принятие Мэн Яо в клан для того, чтобы провернуть это. И воспрепятствовать он не мог без нанесения оскорбления ордену Юньмэн Цзян и его главе лично. Оставалось только растягивать губы и делать вид, что так всё и было задумано. А позже он серьёзно поговорит с сыном — пока что пусть упивается собственным триумфом. Увы, он пожалел об этом решении в тот же момент, когда Цзысюань пересёк порог его кабинета со словами: — Думаю, теперь мы готовы поговорить о моём отказе от наследования титула главы ордена. Цзинь Гуаншань застыл, словно громом поражённый. Он представлял себе множество сценариев и даже готов был спустить сыну с рук эту выходку, раз уж тому хотелось поиграть в сводника. Ещё одна ниточка связи с Юньмэн Цзян лишней не будет. — Что ты хочешь этим сказать? — переспросил он, надеясь, что сын неправильно выразился, однако взгляд Цзысюаня говорил об обратном. Он обещал проблемы, и похожую искру упрямства Цзинь Гуаншань уже видел где-то. Когда он понял, всё резко встало на свои места. Точно так же смотрели Цзян Ваньинь и Вэй Усянь на собраниях, когда собирались продвигать свои идеи вне зависимости от препятствий, с которыми могут столкнуться. Похоже, они повлияли на Цзысюаня куда больше, чем он предполагал, а Цзинь Гуаншань переиграл сам себя, когда решил свести своего сына с главой Цзян поближе, чтобы убедиться, что связь с Юньмэн Цзян не будет потеряна. В итоге он сам не заметил, как потерял связь с сыном, возрадовавшись, когда тот взялся за голову и погрузился в дела ордена с новыми силами. Кто же знал, что он преследовал такие мотивы? Возможно, это был первый серьёзный скандал между ними, затянувшийся на целые часы. Цзинь Цзыюй остался в своих покоях и не ложился спать, зная, что Цзинь Цзысюань обязательно найдёт его перед тем, как вернётся к себе. Так и случилось: брат пришёл к нему, выглядя так, будто с ним не говорили, а били ногами. Однако старшего брата он встретил искренней, пусть вымученной, улыбкой и словами: «Я будто заново родился». Цзинь Цзыюй действительно не понимал своего брата, пусть они и сблизились за последнее время и делились многим друг с другом. Как можно было отказаться от наследования и радоваться этому? Ради любви? Да, Цзинь Цзысюань определённо душой уже давно принадлежал Цзян Ваньиню, что демонстрировал каждым жестом и взглядом, если знать, куда смотреть. Однако Цзинь Цзыюй не мог представить, как можно пойти на поводу у своих чувств, ведь сам он всегда стремился к большей выгоде. А что может быть выгоднее главенствования над целым орденом? И всё же Цзинь Цзысюань выглядел счастливым, а глаза его сияли. Официально ещё ничего не было объявлено — и не будет до тех пор, пока Цзинь Гуаншань не подготовит почву и просто не примет тот факт, что его сын сошёл с ума. Однако Цзинь Цзыюй был вызван в его кабинет буквально на следующий же день на серьёзный допрос — отец желал убедиться в том, что он не манипулировал своим братом, чтобы получить место. И Цзинь Цзыюй мысленно высмеял это предположение, потому что в конце именно Цзинь Цзысюань стал тем, кто изменил его самого до неузнаваемости: начиная от титула и имени, заканчивая тем, что научил чувствовать заново. Сам того не зная, он исполнил все мечты своего старшего брата, а Цзинь Цзыюй умел платить за добро. За своего брата он готов был и убить, если понадобится, о чём и заявил отцу. Цзинь Гуаншань признал своё поражение. Цзинь Цзысюань сохранил титул лорда, стал правой рукой своего старшего брата и представителем ордена в Юньмэн Цзян. Ланьлин Цзинь ждали большие перемены в будущем.
