Человек без шеи, с одним глазом

      Однажды мир умер. А потом очухался, еле живой, и снова пополз по своим делам. Ни лесов, ни зверей, ни птиц в нём почти не осталось. Зато и людей стало меньше. К тому же, в отличие от людей прошлого, люди будущего в большинстве своём ничем интересным не занимались: не строили мегаполисов, не лечили рак и не торговали ядерным оружием. Они мирно копошились в своих крошечных городках, потихонечку вымирая. В одном таком городишке, до того неприметном, что даже названия у него не было, жил был Ухо, парень лет семнадцати. Почему «лет семнадцати» а не «семнадцати лет»? Да потому что никто не знал точно, когда он родился. Даже сам Ухо этого не знал. Такое с южанами случалось сплошь и рядом: года они считали неохотно, не отличали понедельник от пятницы. Взрослым считался такой человек, который умел где-нибудь пригодиться, принести «пользу обществу». Ухо потерял родителей, когда был совсем маленький. И люди прошлого могли бы посочувствовать его беде. Но южане смерть родных переживали так часто, что она из трагедии превратилась в «пустяки» и «дело житейское». Вот и Ухо долго не грустил: у него других дел было навалом. В приюте на Мельнице его пытались научить чему-нибудь полезному: мешки таскать, драться, хранилище сторожить или, на худой конец, крутить колесо. Но силёнок у него было немного: на такого работника только еду переводить, а чуть перетрудишь — свалится. Тогда Ухо не растерялся и сам нашел, где может пригодиться. Он мог сосчитать до ста, знал буквы от «А» до «Я», умел складывать их в слова и даже смутно догадывался, для чего нужна запятая. А грамотных людей южане очень ценили. Вот и стал он посыльным: бегал по городу с записками, ящичками, мешочками, считал монеты, передавал, кому надо. Если бы люди прошлого встретили Ухо на улице, наверняка скривились бы в отвращении и постарались обойти его стороной. Но по меркам южан он был настоящий красавец: одно плечо выше другого, нос торчком, уши, одно другого больше, распухли, покраснели и оттопырились. К тому же он был совершенно рыжий! Но такое с людьми случалось во все времена. В общем, он был человек самый обыкновенный и давно нашел себе место. Бегал год, бегал пять, привык и уже не думал, что жизнь его как-нибудь очень изменится. Но она изменилась одним чудесным днём.       Раскалённое добела солнце лениво покатилось за горизонт, и осмелевшие люди принялись выползать на улицы. Ухо доставлял последнюю посылку. В поясной сумке у него лежала узорчатая металлическая коробочка с таинственной надписью: «Сегтапу». Её станционный смотритель велел передать Шар-шарычу, главному торговцу. Из-за лачужек, большей частью заброшенных, показался громоздкий каменный дом. Полукругом у передней его стены стоял толстый низкий заборчик. На полках из обломков скалы неровными рядами лежали сокровища: пара сапог, пустые бутылки, пара банок, набитых соломой и сушеным чесноком, два гвоздодёра и горстка длинных, ржавых гвоздей на куске марли, тяжеленная книга в кожаном переплёте… Ухо книгу в жизни не открывал, но ему очень хотелось. Для него было удивительно, что где-то может быть больше полстраницы букв. Часть товаров разглядеть было труднее: их загораживал хозяин лавки — сам Шар-шарыч. Он был невысокий, но огромный, его плечи скрывала длиннющая черная борода, пара сильных, удивительно-ловких рук высовывалась из-под светлой мешковатой ткани, служившей ему накидкой. Ходить Шар-шарыч давно уже не мог и передвигался, катаясь по земле на дощечке с колёсиками. Всех удивляло, что в свои пятьдесят он всё ещё жив. Дело в том, что Шар-шарычем его прозвали уже давно, до того как он безнадежно растолстел и сам по себе стал напоминать нечто шарообразное. С детства в его боку росли три здоровенные опухоли. Сперва они были каждая размером с кулачок, и только немного выпирали, но со временем стали каждая больше головы. Боязно было представить, сколько неприятностей они ему доставляли. Но вот уже тридцать лет Шар-шарыч добросовестно следил за лавкой. И даже умудрился сделать то, что южане делали крайне редко. А именно — детей. Сейчас их поблизости не было и Шар-шарыч сидел за прилавком в гордом одиночестве, дожидаясь посетителей. Ухо на ходу полез в сумку за посылкой. Но кто-то другой уже подошел к прилавку и вывалил на стол нечто продолговатое. Шар-шарыч мотнул головой и начал громко объясняться. Ухо ускорил шаг. Ему было любопытно. — Нет здесь двадцати медных. Да и пяти нет! Сам подумай: кому я продам твою железку? Какая от неё польза? — Это не железка! — Горячо возражал посетитель. — Это меч. Надежный меч! С замаху панцирь насквозь режет. Убедившись, что внимания на него не обращают, Ухо подошел вплотную и начал внимательно разглядывать посетителя. Высокий, крепко сложенный, явно не старше двадцати и… Ухо его узнал. Лично они никогда не встречались, но истории об этом типе ходили самые разные. Его прозвали Безымянным, просто потому, что по имени он никому не представлялся. Хотя обозвать его было за что! На каждой руке у него было всего по четыре пальца, и все четыре — широченные. К тому же его физиономию украшало огромных размеров черное родимое пятно: высунувшись из-под потрепанной майки, с ключиц оно ползло на шею, с шеи — на щеку, и останавливалось, легонько коснувшись нижнего века. «Какое бы имя ему выдумать? Четырехпалый? Не-а, не звучит… Да и выговаривать замучаешься. Может, просто Четвёрка? А что? Можно! Но так получится путаница… Есть же у нас Трёшка. Может, Родинкой? Опять нет. Через чур по-детски. А может, просто Пятно? Простенько! Но со вкусом». — Допустим я даж тебе поверю, — продолжал Шар-шарыч. — А мне кто поверит? Да никто. И двадцати медных никто не даст, не то что больше… Ха-тьфу! — Во время разговора он то и дело харкал кровью в глиняную урну, и это придавало его словам какой-то особой значимости. — Слушай, если тебе срочно копеечка понадобилась, сдай что-нибудь ещё. Я же всё беру: и инструменты, и одежду, и даже металлолом, такой как палка твоя, только весом побольше. Что ещё у тебя есть? Безымянный сжал кулаки. Нахмурился. И смущенно отвел взгляд. Теперь его голос звучал чуть тише. — Сколько дадите, за палку-то?.. Голос у него был симпатичный: жутко серьёзный, но почти девчачий, как будто не успел ещё сломаться. Шар-шарыч снова помотал головой. — Могу огниво дать. Или верёвки моток. Или три медных. Да вот только я палку-то эту продавать не советую. Слышишь? И без того видно, что она для тебя стократ дороже, чем для меня. И пользы тебе от неё в стократ больше, чем мне. Оставь. А как добудешь что ещё, так возвращайся. Безымянный по-прежнему хмуро кивнул Шар-шарычу. Вернул «меч» за пояс. Меч этот был полуметровый кусок арматурины. Один его конец, игравший роль ручки, был плотно обвязан бечевкой, а голая часть, игравшая роль лезвия, тщательно заточена, так, что аж блестела. Но пятна крови, — красной, черной и зелёной, — видать, в металл въелись намертво. На тупой стороне виднелся ряд коротких насечек: пять, десять, пятнадцать… Досчитать Ухо не успел: Безымянный поплелся прочь и Шар-шарыч обратил-таки внимание на второго посетителя. — А, рыжий! Тебя-то я и жду. Ну, показывай, что мне нечиста сила прикатила? Ухо торопливо вынул коробочку из сумки и сунул ему, не отводя глаз от всё отдаляющейся фигуры Безымянного. Шар-шарыч аккуратно приоткрыл облезлую синеватую крышечку, осмотрел её, погрузил вовнутрь пальцы, зачерпнул щепотку черного порошка и слегка помял его. Затем разровнял на ладони и резко вдохнул. Закашлялся. — Тю-ю-ю! Да тут по две медных за одну понюшку! Откуда бежал? — Со станции! Безымянный уже скрылся за головами кучки посевников, но, кажется, шел он в пустыню: оттуда его нетрудно будет разглядеть. — Стало быть, сколько это? — Шар-шарыч полез в мешочек за мелочью. — Три? — Четыре. Ухо начал в нетерпении переминаться с ноги на ногу. Шар-шарыч это заметил и нарочито медленно начал вынимать монеты: первую, вторую, третью… — Держи. — За дурака держите? — А кто тебя знает? Шар-шарыч рассмеялся и отдал ему четвёртую. Ухо кинулся вслед Безымянному, но тут же услышал сзади: — Эй! На Мельнице будешь? — Буду! Ну что там ещё? — А вот! — Шар-шарыч вынул откуда-то запаянную бутылку, полную мутной зеленой жидкости. — Культе отнеси! Схватив бутылку, Ухо снова сорвался с места. — Слышь! Детишкам здоровья! — Спасибо! Передам! Огибая прохожих одного за другим, он выбежал с площади. Вскоре черная точка на желтом полотне песчаника снова превратилась в человека. Заслышав шаги, Безымянный обернулся, бросил беглый взгляд на преследователя и чуток ускорился. Но Ухо нагнал его. Отдышался. И решил начать разговор. — Привет. — Он вытянул руку. — Я Ухо. Безымянный глянул на него с раздражением. — Это я заметил. — А тебя как звать? — Меня без дела лучше вообще не звать. — Тогда будешь Пятном. А то пятно на тебе больно приметное. Так и коротко, и понятно, о ком речь. Тут Безымянный накинул капюшон плаща, стянул его пониже и ещё ускорился. Как будто ему было стыдно. «Вот странный. Ну да ладно! Не нравится, значит останешься Безымяным», — подумал Ухо и вслед за ним прибавил шагу. — В пустыню идёшь? И чего ты там делать будешь? Безымянный промолчал. Тогда Ухо слегка пораскинул мозгами. — Крабов ловить? — Снова тишина. — В такое время? Да без приманки? Да ещё и без воды?.. Да ты спечешься! — Не твои проблемы. Ухо понял, что угадал. А раз так, то Безымянный, должно быть, совсем отчаялся: такая вылазка была сродни самоубийству. — А я, может, помочь хочу. Мельницу знаешь? Там двое крутящих с пылянкой свалились, а заменить их некому. Ты, вроде, не слабый. Поработал бы с людьми. Безымянный остановился. — Каких ещё крутящих? С какой пылянкой?.. — Ну как? Крутящие. Те, кто на Мельнице колесо крутит. Там мука повсюду. Мы сусеки мешками закрыли, а она всё равно хоть по чуть-чуть да вылетает и висит в воздухе. Она застревает в легких. В конце концов они перестают толком раскрываться, и работать уже не выходит. Это «пылянкой» называется. Пылянка обычно не страшная. Можно отлежаться денёк и снова работать. Но иногда хлебокорень вырастает особенно ядовитым. Вот как сейчас. И молоть его — то ещё удовольствие. Двое наших как надышались его мукой, так уже пятый день не встают, а колесо без них крутить — сплошная пытка. — Но мельница-то у вас ветряная. Зачем ей люди? Ухо немного призадумался. — Построили Мельницу давненько. Ещё за три поколения до нас. Говорят, когда она только начала работать, ветер был, и очень сильный. Но сейчас в наших краях он бывает редко, а есть людям хочется постоянно. Вот и извернулись, как могли, главную балку подпилили. Получается, что мельница у нас совсем не ветряная, а в основном человеческая. Так как? Согласен? Безымянный помешкал. — Ладно. Веди. Они пошли к Мельнице. — Так как тебя звать-то? — Безымянный промолчал. — Не назовёшься, значит? Скажи хотя бы, откуда ты к нам прикатился? — Тебе-то зачем? — Интересно же. Странные личности у нас бывают часто. Но надолго не остаются. Приходят, берут верблюда и едут восвояси. А ты из тех редких, кому остаться пришлось. Это ж всегда событие. Может, ты знаешь, что творится в мире, или расскажешь интересную историю. Вот, например, как ты вообще сюда добрался пешком, с пустыми руками? — Не твоё дело. — А если верблюда возьмёшь, куда поедешь? — И это тоже тебя не касается. — Говорят, что ты дерёшься хорошо. И что на прошлой неделе сразу трёх крабов притащил. — Повезло, — он пожал плечами. — А что это за отметины на твоей железке? Безымянный глянул на Ухо с опаской и укрыл меч пологом плаща. Ухо улыбнулся. — Не думай, что легко от меня отделаешься. Я в этом городе всех знаю. И про тебя что-нибудь точно узнаю. Тут Безымянный остановился. Его взгляд вдруг стал необыкновенно серьёзным. — Всех? Он глянул себе под ноги, будто на что-то решаясь. И Ухо тут же догадался, что сейчас случится. — Ты его не видел… Человека без шеи, с одним глазом? Этот вопрос он задавал всем, кому мог. — Не видел. — А ты подумай получше. Откуда-то из-за пазухи Безымянный вынул пожелтевшую бумажку, сложенную вчетверо, и развернул её. Она давно растрепалась и уже расходилась по складкам: видно мяли её не первый год. С этой бумажки из-под слоя чего-то тонкого и гладкого смотрел черно-белый человек. Без шеи. С одним глазом. Сначала Ухо подумал, будто шеи нет, выражаясь «фигурально»: как это бывает с толстыми людьми, что голову от плеч не отличишь. Но человек на картинке был не толстый. Голова его выходила прямиком из плеч и тянулась, тянулась вверх до самой лысины. Глаз у него был один не потому, что второй выкололи. Глаз был огромный и сидел ровно посередине лица, будто так и было задумано. Более того, и носа у него не было. И подбородка. И бровей, ни одной. Только полноватые, длинные губы прямо под глазом. Картинка была очень детальная. Как будто её не рисовали, а перенесли из реальности прямо на листок. Ухо потянулся к ней, чтобы рассмотреть поближе, но Безымянный тут же одернул руку. — Так знаешь его или нет? — Не знаю. И не знаю того, кто знал бы. Даже среди наших такого чудилу ещё поискать нужно! Ой. Надеюсь, это не твой друг? — Ещё чего! — Значит, недруг? Так зачем он тебе понадобился, этот бесшеий и одноглазый? — А это уже не твоё дело.