Человек без шеи, с одним глазом

      Главной и почти единственной пищей для южан был хлебокорень. Если бы люди прошлого наткнулись на него в пустыне, они бы решили, что этот жалкий сухой пучок травы давно умер, и пользы от него никакой. И даже догадайся они поработать лопатой и добраться до корня этого пучка, — твердого, как камень, серого шарика, — их мнение бы не изменилось. Неизвестно, кто первым додумался хорошенько постучать камнями по этому шарику, измельчить его в муку, залить водой и на костре поджарить до лепешки. Но если бы не этот человек, никакой жизни в пустыне бы не было. Никакой человеческой жизни, по крайней мере. Лепешки из хлебокорня были упругие, как резина, и пресные до горькоты. Еда из них была неважная. К счастью, южане об этом не догадывались: сравнить-то не с чем. Хлебокорень сажали все. Хлебокорень был настолько важной частью жизни, что им даже измеряли времена года: посевник, пропольник и урожайник. Посевник длился дольше всего и был особенно невыносим: сперва солнце шпарило круглые сутки. Затем постепенно отступало, возвращая долгожданную прохладу ночи. Так что когда наступало время, потея и пыжась, тянуть урожай из песка, температура была самая подходящая. Но ведь просто вынуть корень недостаточно. Его нужно правильно размолоть. А вручную это сделать не так-то просто! Крупные куски то и дело разлетаются по углам, мелкие постоянно ускользают от камня. И вот из корня размером с кулак хорошей муки выходит только щепотка. Неизвестно, кто первым додумался до такой замечательной вещи, как «Мельница». Но если бы не этот человек, никакой жизни в пустыне бы не было. Никакой человеческой жизни, по крайней мере. Мельница была огромная, вся из песчаного кирпича. Её четыре лопасти оставались неподвижными. Но все знали, что она работает, и работает очень усердно. Ухо трижды стукнул по двери и сделал шаг назад. Немного погодя ему открыл Культя, хозяин Мельницы. Он был низенький, полный мужчина лет сорока, с обрубком заместо правой ноги. Таким родился! Прямо из колена у него росли пять маленьких толстых пальцев. Он ходил, опираясь на костыль. Нижнюю часть его лица скрывала черная маска из хорошей ткани. — Я к вам с посылкой, — объявил Ухо. — И вот ещё с заменой на колесо. Знакомьтесь, — он указал на Безымянного, — это чёрт-знает-кто. Говорит звать его, как захочется. Культя оглядел Безымянного с ног до головы: «Подойдёт ли?» И довольно кивнул. — Самое время. А то детишки-то мои совсем разлеглись! А посылка? Культя принял бутылку, зачем-то потряс её у уха, сунул за пазуху и отошел в сторонку, пропуская гостей. Безымянный принялся подозрительно озираться по сторонам. Внутри было просторно: высоченный потолок, кругловатые светлые стены. Три окошка на самом верху пропускали вовнутрь немного солнца, столько, что и глаза не слепило, и голову не пекло. Пара ярких бликов плясало по полу, щедро присыпанному песком. Спереди, на широком деревянном помосте пятеро в масках крутили огромное колесо. Заметив вошедших, Трёшка отвлеклась. — Эй! Что нового за стенкой? Она была, пожалуй, самый здоровый человек на Мельнице: высокая и очень сильная. Всё, что в ней было необычного, так это третья рука, выпиравшая из левого бока. Но рука эта работала, как здоровая, и совсем не мешалась, даже наоборот! Все ей завидовали. — Ветер не дует, воды нет, песок повсюду. Всё как обычно! — А бутылка что же, начальник? — Она обернулась к Культе. — Это? Это больным вашим горло прополоскать. Бог его знает, сработает ли! Но красной травы нет, а больше средств пока не придумано. Может, хоть так заработают, дармоеды. — Кстати о больных… — На ящике рядом с дверью лежала кучка подранных тряпок. Ухо взял две штуки, одну сунул Безымянному, другую повязал на лицо. — Давай, не мешкай. А то тоже легкие склеятся! Безымянный повторил за ним. — А делать-то что? Толкать, и всё тут? — И всё! Легче лёгкого, — заверил Культя. — Покрутишь денёк, другой, а я тебе семь медных! По рукам? По Безымянному видно было, что он такому предложению рад. И он уж было потянулся, чтобы пожать Культе руку, но Ухо встал между ними. — Погодите-ка! Трёшка, скажи, сколько вы за два дня получаете? Двадцать? — Пятнадцать! — Они-то свои, а этот — чужой, — возразил Культя. — Ему больше не полагается. — С чего? Со всеми работать собрался, пускай со всеми и получает. К тому же нелегко это — в шесть человек крутить! Трёшка начальника недолюбливала и редко упускала шанс ему напакостить. Впрочем, как и остальные. — Чёрт с вами! Дам десять. По доброте душевной! — Вам как будто и помощь не нужна! Ухо прекрасно знал, что без лишнего человека Мельница долго не протянет. — Отчего же? Нужна. Но ему, видать, помощь ещё нужнее. Ты глянь на него. — Он ткнул пальцем в Безымянного. — Куда он ещё пойдёт, как не к нам? — Да хоть на станцию! А то смотрителю тяжело одному с верблюдами возиться. — Злодей ты, Ухо. — Культя щёлкнул его по лбу. — Однажды доиграешься у меня, ночевать не пущу. Пятнадцать так пятнадцать! Пристройте товарища, а я пока настойку забодяжу. Он заковылял вверх по лестнице. Безымянный глянул на Ухо с удивлением. Тот улыбнулся в ответ. — Сто-о-ять! — скомандовала Трёшка и колесо медленно остановилось. — Поднимайся к нам! Только железку свою у двери оставь. А то Ромашка испугается. Да, Ромашка? Она обратилась к соседу. Ромашка был самым младшим из них: кажется, ему едва исполнилось четырнадцать. Под одеждой он весь от головы до пят был замотан в пожелтевшие грязные бинты. Ромашкой его прозвали потому, что ему никогда и ни в коем случае нельзя было порезаться или даже поцарапаться: стоило выступить крови — и она текла, текла, не останавливаясь. Ромашка ничего не ответил. Он стоял, облокотившись о выступ колеса, и судорожно пытался отдышаться. В один момент ноги у него не выдержали. Трёшка и Дырявый подхватили его за руки и аккуратно опустили вниз. Ухо сорвался с места и забежал на помост. Ромашка лежал теперь на полу и часто-часто хрипел: грудь у него едва вздымалась, по лбу катились крупные капли пота, а широко раскрытые глаза бегали вправо-влево, вверх-вниз. Все смотрели на него со страхом и жалостью, но с места не сходили: им, в общем-то, заранее было ясно, что так получится. — Ну вот! — Кричал Дырявый, — Что я тебе говорил? Что я тебе говорил?! Свалишься, говорил! Сразу свалишься! А он что? «Я помогу, помогу»! Вот и помог! Допомогался! — Мо… мо… лчал… бы… — Хрипел Ромашка. — Ку… ку-да… вы… без… Без меня? — Куда-куда? Уж куда-нибудь! Иди теперь, отлёживайся. И молись, чтобы настойка помогла. Его подняли на ноги. Он пошатнулся. Сделал шаг вперёд и упал на колени. Тогда Ухо сам поднял его, на сей раз, удерживая за руку. — Мне всё равно по пути. А вы не отвлекайтесь: город нужно чем-нибудь кормить. Медленно, как можно осторожнее, он повёл Ромашку к лестнице в подвал. Тот всё никак не мог отдышаться. Бинты и одежда на нём были горячие и мокрые. Сзади доносился Трёшкин голос: — Ты, главное, руки не вытягивай, а всем весом — навались! И поближе к краю балки… Подвал Мельницы был небольшой темной комнатой с полом, устланным соломой. Там было сыро и прохладно. Свет из крошечного оконца у передней стены позволял разглядеть лишь очертания неподвижно лежащих людей. — Тво…я… очередь, — хрипело слева. — На «А». — Да ты… ты… Надоела! На «А» да на «А»… Нет бо… бо-ольше слов… на «А», — хрипело справа. — Сдаёшься? Ар… Арка. Тебе… На «А», — снова слева, но уже другим голосом: чуть тоньше. А потом что-то сухое-сухое: полусмех-полукашель. — Кто… Кто там?.. — А ты угадай с трех раз. Ухо прошел последнюю ступеньку, аккуратно уложил Ромашку между больными. — Ухо… И Ромашка. — Угадали слева — голос потоньше. Он принадлежал телу с двумя головами. Думали они по-разному, даже ругались иногда, и руки с ногами были у них пополам. Кому правая половина, кому — левая. И всё-таки о них чаще говорили, как об одном человеке: «Дракон!» — Болеете? — Болеем… Как там… за стенкой? — Ветра нет, воды нет, песок повсюду… А! Шар-шарыч вам здоровья желает. Сухой смешок. — Спасибо… на добром слове. Справа лежал Мохнатый. Он своё имя получил за волосы, которые росли у него ото всюду: со лба, с шеи, с щёк, с плеч и груди. Весь он был похож, скорее, не на человека, а на мохнатого зверя. Эти волосы доставляли ему массу хлопот: их вечно приходилось подрезать, чтобы окончательно не спечься за работой. Зато одежды он почти не носил — Ухо… помоги, — жаловался он, — скажи… этому… умнику, чтобы остав… авила «А» в по… кое! Мало их. — Кого мало? Ухо подошел к колодцу в углу и перекинул через край небольшое деревянное ведерко. Снизу лениво плескалась мутная, теплая речушка. — Слов… На «А»! Ведро потяжелело и Ухо потянул его к себе. — Ничего их не мало. Их тьма тьмущая. — А ну-ка… докажи! Мохнатому вечно казалось, что его пытаются обмануть. — Секунду. Все замолчали. Ухо залпом выпил половину ведёрка и привычно поморщился. Подземную воду и кипятить, и через марлю пропускать пробовали ради приличия, но мерзкий металлический привкус никуда не девался. «Ещё». Он допил воду. И почувствовал себя капельку лучше. Правда вдруг очевиднее стало, что ноги его еле держат и вверх поднимается тошнота. — Ну давайте. Сколько вам слов наковырять? — Да сколько… выйдет. — Ну, тогда держитесь. — Он снова перекинул ведёрко через край. — Начнём с простого. Есть такие штуки, как ананас, арьбуз, арбикос, апельсин… — Это… Это ещё что? — Растения такие. Взрослыми я их не видел, но зато видел семена. Торговцы говорят, они вырастают очень вкусные. Он вытянул ведро. — О! Я ещё… Ещё одно… вспомнил! Аблака! — Обрадовался Мохнатый. — Облака… На «о» начинаются, — поправила Дракон. — Да кака… Какая разница… Куда они… Начинаются. Мы ж их всё равно… писать… не умеем! Ухо вытянул ведерко. — Ещё есть аванс, арест… И всякие сложные слова, которые можно между собой складывать. «Аква» например. Его говорят, когда хотят рассказать про что-нибудь водяное. Есть такое слово — акваторья. Это когда вокруг целая пустыня — вся из воды. — Врёшь!.. — возмутился Мохнатый. — Пу… Пустыня воды?.. — Дракон снова сухо усмехнулась. — Вот бы… Вот бы посмотреть. Ухо всучил ведёрко Ромашке. Тот дышал уже не так страшно и даже смог присесть. — Откуда… столько знаешь? — Откуда-откуда. — Ухо пожал кривыми плечами. — От людей! Люди столько всякого рассказывают, что башка пухнет. За это я их и люблю. — А мы… — Дракон прокашлялась сразу двумя головами. — А мы… всю жизнь… в коробке… сидим. И наверное, не вылезем. — Не ной! — Буркнул Мохнатый, и тоже закашлялся. — И без… Без тебя… тошно! И вообще… Надо… надоела мне… эта игра! Ухо… Расскажи что… Что-нибудь интересное. — Извиняй, я с ног валюсь, — признался Ухо. Он лёг на солому рядом с Ромашкой и вгляделся в его полускрытое бинтами лицо. Даже из полумрака ясно было, что он, по крайней мере, чуточку, напуган. Ухо взял его за руку, худую, в шершавых бинтах. Затем взял за руку Дракона и та стиснула её своей широченной ручищей. И наверняка где-то там, в темноте, Ромашка взял за руку Мохнатого. — Всё у вас будет хорошо, — пообещал Ухо. — Обязательно будет. Уж я об этом позабочусь. Дракон усмехнулась в третий раз. Она была чуть старше остальных и веры в лучшее в ней совсем не осталось. Но это был не злой смешок, скорее, смешок в почтение тому, кто всё ещё продолжает бегать. Снизу кололась солома, опревшая, насквозь пропахшая людьми. Сверху давила кромешная тьма, и только самый её краешек пронзал слабый луч закатного солнца. Мохнатый о чём-то спросил Ромашку, и Дракон тут же рассмеялась, на сей раз, почти по-настоящему. Но Ухо их уже не понимал. Мысли у него смешались в кучу и стали совершенно невнятными, перед глазами всё поплыло.