Человек без шеи, с одним глазом

Ухо проснулся от того, что кто-то упорно барабанил пальцем по его щеке. Он приоткрыл глаза. — Что такое?.. Рядом на корточках сидела Трёшка и широко-широко улыбалась. — Лё-ёд, — протянула она шепотом. Этого было достаточно. Ухо тут же вскочил на ноги, и они вместе побежали вверх по лестнице, туда, где остаток здоровой команды уже разбирал тазы и ведёрки. — Лёд! — Прокричала Трёшка, и ухватила самый большой и тяжелый таз. Она одна могла его унести. Ухо получил ржавое ведро с дыркой на дне. Хотя хороших вёдер у них и не было. Все немного волновались. Даже Безымянный, кажется, волновался, но ведра почему-то не взял. Солнце ещё не взошло. Синее-синее безоблачное небо освещала огромная луна в компании россыпи ярких серебряных звёзд. В пустыне никогда не бывало темно. Ночь выдалась тёплая, но не жаркая. С тарой наперевес шестеро направились к полю, туда, где рядом со скалой скучились темные пятна: много-много маленьких — покупатели, и три больших — телеги. Их разглядеть было трудновато. Сквозь ряды голов был виден только брезент, под которым скрывалось что-то совершенно волшебное, источающее приятный, освежающий холодок. Весь город был здесь. Все, кто работал в поле, все, кто рубил скалу, все, кто готовил и торговал… Человек семьдесят, в общем, не больше. Водовозы торжественно ухватились за края в брезента, каждый со своей стороны. И стянули его. Во все стороны посыпался воздушный пух, белые искры, они подлетали в воздух, и тут же исчезали: на земле, на камнях, каплями оседали на лицах первых покупателей. От телеги валило густым, холодным паром. Над деревянным бортиком возвышалась ледяная гора из десятков валунов: больших и маленьких, нелепых, почти квадратных, и острых, как лезвия мечей. Одни были прозрачные, чище стекла, и, как драгоценные камни, сияли в лунном свете. Другие были насквозь пронизаны мелкими трещинками и прожилками и становились почти белые, такие льдинки приятно хрустели. — Налетай! — крикнул скрюченный водовоз и все повалили вперёд, подставляя всякие емкости, а иногда и просто руки. Водовозы принимали монеты, на глаз копьями откалывали крупные куски и раздавали с наученной опытом ловкостью. Первая телега опустела и на засмоленном дне осталась только талая вода вперемешку с песком. Откинули второй брезент. И снова — взрыв белых искр и густой пар, уже не так заметный в охлажденном воздухе. Половина народа, довольная, уже расходилась по домам, прятать добычу. Очередь двигалась живо. Когда Безымянный смог подобраться поближе, к нему внезапно обратились: — А, это же тот, которого нельзя называть! Ну, как голова? — Не болит, — промямлил Безымянный немного смущенно. Скрюченный водовоз принял монеты, отколол хороший кусок от глыбы и свалил в таз Трёшке. — Смотрю, двигаешься, как новенький, да ещё и друзей завёл! — Он обвёл глазами всю компанию, продолжая раздавать лёд. — Я Горбатый, а это жена моя — Моаа. Он кивнул в сторону второго водовоза — высокой женщины. Она тоже от работы не отвлекалась, но на имя своё откликнулась. И тут стало заметно, что челюсть у неё сидит очень криво, в сторону, и клык цеплялся за губу. — Она рада знакомству! Моаа глянула на мужа с раздражением, и изо рта у неё вывалилось: — Ма-а… А-а-о! Ао. — «Не отвлекайся, — говорит, — пёс смердящий», — перевёл Горбатый и тут же рассмеялся. — А вы, стало быть? — Я Ухо, — представился Ухо. — Это Трёшка, Лепёшка, Резина и Дырявый. А вы откуда товарища нашего знаете? — А кто его, по вашему, из пустыни до сюды дотащил? Безымянный сжал кулаки. На лице у него отразилась смесь стыда и злобы. — Ты же обещал! — И то верно, обещал. Всё, молчу-молчу, ваше величество! А ты что же с пустыми руками явился? — Мне лёд не нужен. Я хотел поговорить с вами. — О чём это? Безымянный оглянулся по сторонам, и, убедившись, что со всех сторон его слышат и слушают, ещё сильнее смутился. — Вы куда теперь едете? Не на Запад?.. — Моа-а, а-ао-о… моа? — «Смешной. С чего это вдруг на Запад?» — перевёл Горбатый. — Оазисов там раз два и обчёлся, найти — задачка невыполнимая, а найдёшь, так что с ними делать? На Западе не жарко, там льда не купят! На Север едем, запасы пополнять. Как всегда одной дорогой. А тебе зачем? — Мне на Запад нужно. — Зачем на Запад? По Безымянному видно было, что он бы с радостью выпалил «Не ваше дело!» Но почему-то не мог. — Нужно, и всё. — Ну-с! Извиняй. Тут мы тебе не помощники. Точно льда не хочешь? Свежий! Только вчера накололи! Тут сзади послышались встревоженные возгласы. Ухо обернулся. Кое-кто указывал пальцем в песок. — Двигается! Клянусь, двигается! — И я видела! — Только бы не снова. Жизни нет от этих гадов! Ухо пригляделся. И правда, песок вздымался и неумолимо быстро горкой полз в их сторону. Водовозы насторожились, прекратили продавать и подняли копья. — Э-э, братцы! Дак он же за нами! На полпути, думали, отстал! Услышав это, Безымянный встрепенулся, и, вскинув меч, выступил вперёд. Сомнений не осталось. Горожане знали, что делать. Те, кто считался «посильнее», подхватили пустые ещё ведёрки, вынули оружие, у кого какое было, и выстроились в шеренгу. Те, кто считался послабее, остались на месте, за ними, и старались не двигаться. Ухо считался человеком послабее, но он не мог остаться в стороне. Взяв в правую руку чью-то брошенную мотыгу, а в левую — дырявое ведро, он встал рядом с Трёшкой. Тем временем горка оказалось совсем рядом, и, наткнувшись на плотную пластину песчаника, остановилась. Из неё показалась головешка песчаного краба. Он покрутил шеей, как бы подтверждая свою догадку: здесь еда. Затем вынырнул весь. Отряхнулся своим огромным, раздутым телом, усыпанным крупными желтыми шипами и десятками мелких ножек, шатаясь, засеменил к телегам. Из глотки у него вырывалось зловещее журчащее шипение, а мутный выпученный глаз быстро и бессмысленно вращался. В этом глазу читались животный страх и ярость, лишенная тени рассудка. — Только один? И не боится? — Ещё сбежит! Крабы редко охотились поодиночке и сразу прятались при виде людей. Но с этим что-то было не в порядке. Присмотревшись, Ухо ужаснулся. Нижней челюсти у него не было. На её месте вокруг голой глотки и длинного тонкого языка — незаживший шрам, припудренный песком. Обычно крабы питались чем попало: грызли кактусы, кусты, вершки хлебокорня и изредка, собравшись в кучку, охотились на верблюдов. Люди их не интересовали. Но потеряв челюсть, они не могли больше кусать, жевать, глотать и медленно умирали от голода, с каждым днём становясь всё злее. Они убивали, но не могли съесть добычу. Впадали в отчаяние и шли убивать снова. И снова. И снова. Уже не особо привередничая. Люди, верблюды, другие крабы — им всё казалось, хоть что-то должно утолить их голод. Этот краб был намного крупнее всех, что им приходилось видеть раньше. В его желудке, кажется, поместилось бы человек пятнадцать. Из лба у него торчало два острых шипа, измазанных остатками чего-то липкого… Все начали кричать, — громко, как только могли, — и, что было мочи, барабанить по вёдрам, запирая краба в полукруг, оставляя лишь один путь к отступлению. Но краб не торопился отступать. Шипя и шатаясь от отвратительных звуков, он то и дело бросался вперёд, вправо или влево, пытаясь выбрать, где бы разорвать окружение, кого бы проткнуть, но никак не решался. Люди, стоявшие сзади, начали отступать за скалу. Должно быть сквозь стену из шумящих краб заметил их и снова бросился вперёд, прямо на Дырявого. Тот испугался, пошатнулся, хотел бежать, но устоял на месте, стуча что есть мочи. Трёшка и двое соседей скучились рядом с ним. Краб не выдержал, затормозил и попятился. Решил обойти стороной, добраться до беглецов сквозь прорешь в кольце, но оно тут же закрылось перед ним. Краем глаза Ухо заметил Безымянного. Ведра у него не было. И бежать он не собирался. Он стоял, выставив меч вперёд, и тяжело дышал. Его впалые, далёкие глаза, были широко раскрыты и блестели как-то недобро. Он впился взглядом в краба, решаясь. И решился. Бросился вперёд, крича что-то едва различимое сквозь какофонию лязга и воплей. Краб заметил, развернулся, взмахом тяжелого шипастого хвоста хотел поломать ему ноги, но Безымянный увернулся, подпрыгнув, и в падении вонзил меч крабу в спину. Плотно ухватился за рукоять. Меч застрял в толстом панцире. Краб едва почувствовал ранение, но тут же начал трястись, крутиться, стараясь скинуть непрошеный груз. Безымянного подбросило вверх тормашками, затем дёрнуло вниз, так, что он едва не напоролся на один из шипов в крабьем боку, но меч не отпустил, держался за него мёртвой хваткой. И всё же очевидно было, что надолго его не хватит. Трёшка отбросила посудину и с копьём наперевес бросилась вперёд. За ней пустились Резина и Дырявый с топориками. Миновав удар хвоста, Трёшка вонзила в него копьё и пригвоздила к земле. Резина и Дырявый по очереди подступали с боков, так, что краб не знал, на кого ополчиться. Он перестал вертеться. Безымянный выдернул меч из панциря, карабкаясь по выступам шипов, заскочил на спину, влез вперёд, к шее и одним коротким, точным ударом, перерезал её поперёк. Голова повисла на паре жил. Шарообразная туша повалилась на землю, подкосив сразу сотню тонких ножек. Шипение прекратилось. Стук и вопли — тоже. Повисла тишина. Ненадолго. Кто-то прокричал: «Ура!» И вопли продолжились, на этот раз, радостные. Тут же снова раздался стук по тазам и ведёркам. Безымянный неподвижно сидел верхом на туше поверженного монстра, поникнув головой и плечами. Должно быть, пытался отдышаться. Его лицо скрывал капюшон плаща, в бешеной тряске сползший набок. Он поднялся на четвереньки и, шатаясь, сполз на землю. Руки у него дрожали, с правого запястья капало. Трёшка смотрела на него с восхищением, должно быть, ужасно хотела обнять и потрясти тремя своими руками. Но знала наверняка, что герою это не понравится. Ухо тащил два ведра со льдом: своё и чужое. Лепёшка, Резина и Дырявый волокли за ноги огромный кусок туши, вырезанный из боку. Дырявый командовал, остальные тщетно пытались его понять. Трёшке достался такой же кусок, но поменьше. — Справишься? Никто не сомневался, что она справится. Обычно такие вопросы её только задорили, и она с двойным рвением бралась за самую сложную работу. Она сказала, что справится. Но при этом казалась уставшей и как будто капельку напуганной. Ухо старался идти к ней поближе и внимательно приглядывался: как она набирает воздух? Трёшка быстро заметила на себе чужой взгляд и обернулась, как всегда с улыбкой на лице. — Ты чего пристроился? Боишься, не донесу? — Боюсь, — признался Ухо. — Это слишком. Надо было в два подхода дотащить. — Иж чего выдумал. И так солнце почти взошло. Куда дольше-то возиться? — Я тебе помогу. — А вёдра кто понесёт? Ухо глянул на неё печально и встревоженно. Трёшка улыбнулась шире и потрепала его по голове. — Ты не дыши под руки, мастеру не мешай. И о глупостях не беспокойся. Поняв, что его прогоняют, Ухо сдался и немного замедлил шаг. Скоро он поравнялся с Безымянным. Безымянный нёс голову со свисающим обрубком шеи. Он не торговался. Вообще ничего не сказал. Просто взял то, что ему сунули и пошел, когда пошли остальные. И смотрел в пустоту. Как будто было что-то ужасно важное и тревожное, о чём догадывался он один, и о чём он обязан был подумать. Кровь тонкой струйкой затекала в рукав его плаща. Кисть до сих пор была бледной и от веса мелко дрожала. — Остановись-ка. Безымянный неохотно опомнился и обернулся. — Чего?.. — Остановись, говорю. Он остановился и глянул на Ухо с недоумением. Ухо поставил ведра, поднял небольшой ледяной осколок. — Держи. Безымянный неохотно протянул раненную руку, до сих пор не соображая, чего это от него хотят. На побледневшей ладони виднелись два продольных пореза. Неглубоких, но явно болезненных. Ухо приложил к ним ледяной осколок и сложил его пальцы в кулак. — Сожми. Так заживёт побыстрее. Безымянный задумчиво глянул на ледышку. Ухо поднял ведра и снова двинулся вперёд. Тут сзади послышалось: — Это за мной он пришел. Ухо обернулся. — Кто? — Краб. Безымянный поудобнее ухватился за свою ношу и тоже продолжил идти. — Краб? — Краб. Два месяца назад он с друзьями пришел и верблюда моего сожрал. Я его убить хотел. Не получилось. Только челюсть отсёк. — Он задумался ненадолго. — Если бы я его тогда не трогал… Или добил бы как следует… Его бы здесь и не было. Можешь всем рассказать. Ухо уставился не него удивлённо. Безымянный смотрел вперёд, не оборачиваясь. Кажется, ему стыдно было за свою оплошность. — Да зачем же всем? Сам расскажешь, если захочешь. То-то будет восторгу!