Человек без шеи, с одним глазом

      Настойка не помогла. Больных выволокли из подвала, чтобы дать погреться у костра и немного развеяться. К тому же, кроме Дракона никто не знал толком, как разделывать тушу. Она до сих пор временами замолкала, чтобы отдышаться, и двигалась очень несмело, но к работе подошла ответственно. Под её руководством Трёшка, Дырявый и Резина стучали камнями по панцирю, чтобы потом легче отделить его от мяса. Дырявый от усердия скинул рубашку, и Безымянный пристально на него уставился: не каждый день увидишь человека с дыркой в груди. Дырка эта была, конечно, очень условная. Точнее будет сказать, что при каждом вздохе грудь надувалась, как это бывает у всех людей, но при выдохе в одном месте, прямо посередине, вжималась сама в себя, будто рёбер там не было вовсе, и кожа прилипала к спине. Дырявый заметил, что на него смотрят, и гордо улыбнулся. — Скажи же, здорово? — А оно… Не мешает? — Не мешает. Только щекотно иногда. Слушай, это ещё что! Резина, покажи как ты умеешь. Резина от неожиданности чуть камень не выронил и очень смутился. — Чего… Показать-то? — Да хотя бы фокус с пальцами. — Зачем… — Надо! Да ладно, чего тебе стоит? Трёшка, помоги. Трёшка растерянно обернулась. Кажется, разговор она прослушала. Что тоже было не в её привычках. Резина вздохнул. — Ладно. Ну, в общем… Смотри. Он подошел к Безымянному, вытянул руку ладонью к земле. И тут пальцы у него начали медленно загибаться калачиками. В обратную сторону. Всё сильнее и сильнее, пока ногти не сомкнулись на тыльной стороне ладони. Безымянный ужасно удивился. Это было как-то неправильно, неподходяще к его серьёзному лицу, и оттого даже забавно. Дырявый был доволен. В конце концов, не каждый день получалось удивить гостя. — Он и с локтями так умеет. Покажи, а? Ухо сел на камень. Рядом Мохнатый уплетал лёд из ведёрка, Ромашка смотрел фокусы. Лепёшка наблюдала за огнём и сама себе слабо-слабо улыбалась. Это была коренастая, лысая девчонка без бровей, со старой, пожухлой кожей. Её сморщенная голова сзади чем-то походила на лепёшку. Она жила в каком-то своём мире, очень редко говорила и никогда ни на что не жаловалась: просто делала, что нужно. Но всем было понятно, что она устала и вряд ли долго ещё продержится. С глухим хрустом панцирь зашелся трещинами и Трёшка с Драконом принялись отдирать от него куски. — Ну… вот! Можно… уже и… и начинать… потихоньку. Дракон с довольным видом смахнула пот со лбов. Наверное, ей до смерти надоело изо дня в день крутить колесо или валяться в подвале. А тут хоть какое-то, но приключение. — Тревога, пришли по нашу душу! Сзади послышались шаги. Ухо обернулся. К ним ковылял Культя, красный от злобы. — Вы чего это тут устроили, дармоеды, пока работа стоит?! За льдом я вас отпускал, или на каникулы? А? — Ну не сердитесь! У нас тут такое было… — объяснил Дырявый. — Слышал я про ваше «такое»! Краба нет больше? Нет! Так чего вы тут расселись? Праздновать, что ли? Да разве сейчас время праздновать?! — Он обвел их взглядом и раздраженно фыркнул. — Время уходит. Чтобы с рассветом… Все были на Мельнице, все! Ухо, за мной, на пару слов. Ухо несмело поднялся на ноги. С чего это «на пару слов»? Он глянул на остальных. Они тоже немного растерялись. — Не скучайте. Он последовал за начальником в Мельницу. Без людей, без песен, без скрипа колеса, в темноте, при тусклом лунном свете она выглядела странно, почти зловеще. — У нас беда. От этих слов даже холодок пробежал по спине. Культя задумчиво почесал подбородок и с неохотой продолжил. — Я с посевниками говорил. И с пекарями. Все говорят, мука ядовитая. У них люди ничком, как у нас, не ложатся, но дышат с перебоем. У нас за месяц слегли трое. За второй, не сомневаюсь, слягут и остальные. Колесо крутить не выйдет. Муки не будет. Хлеба — тоже. Посевники нам людей своих одолжат, будем работать посменно. Да ведь это не решение. Поле тоже кому-то нужно полоть! Сколько так продержимся? До урожайника, дай боже. А потом всё! Каюк! Культя замолчал, и, шатаясь, присел на ящик. Снова о чём-то задумался. — Почему же вы… Мне об этом говорите? Впрочем, Ухо догадывался об ответе. — Единственное лекарство… Проверенное, безотказное лекарство от пылянки — красная трава. Если бы у нас были семена, хотя бы парочка, мы бы их в пещерке посадили, песочком бы присыпали и… Был бы у нас пожизненный запас. Никаких больше ахов, вздохов, никаких больше падений и отлёживаний. Никакого больше нытья. Никаких прогулов по болезни! Только в день по чашке отвара. Ты представь! — Сказал он мечтательно. Ухо нахмурился. Он ещё надеялся на то, что во второй-то раз разговор пойдёт по другому пути. — Это ясно, это понятно. Чего от меня-то просите? — Если бы ты мог раздобыть её, траву-то… — И где же — раздобыть? — Ясное дело, в Чайкино… Больше вблизи рынков нет. Надежда исчезла. Ухо пустил в голос немного раздражения. Мог себе позволить. — Это в том самом Чайкино, в котором я дважды бывал? В урожайник? В прохладу? С двумя торговцами, картой и компасом? В том самом Чайкино, где я все прилавки обошел, но где никаких красных трав и не видели? — Съездишь ещё раз! — Культя пожал плечами, как будто это было плёвое дело. — Дорога тебе теперь известна. — Время другое! Жарко, товарищ начальник! Горячо! — Крикнул, наконец, Ухо. — Верблюд не выдержит. Карты нет. Компаса нет. Торговцев нет, проводить меня некому: горка влево — и заблужусь. А что если буря, крабы, а что если змеюка? Как я от них удеру? Помру на полпути и совсем без пользы. — А что если нет? — Спросил Культя всё также спокойно и обыденно. — Сам помозгуй. Торговцы к нам не придут до самого урожайника: жарко! Горячо! Бури! Твари повсюду! Мы от миру на этот срок напрочь отрезаны. А время сейчас драгоценно. В Чайкино кроме тебя никто не бывал, дороги никто не знает. А компас с картой — дело наживное: можно и у Шар-Шарыча раздобыть. Ради благого дела и тот расщедрится. — Он притормозил, сочиняя, как продолжить. — Мы, может быть, все и не помрём… Без травы-то. Но что худо будет, это без сомнений. Ты на друзей своих глянь. Хорошо им, что ли? О городе думать не хочешь, подумай хотя бы о них! Они ж мучаются. Они, может, и не выздоровеют никогда без травы. Это тебе повезло с работёнкой, вот и не знаешь, какая она, пылянка. Ухо против воли сжал кулаки. Его пытался пристыдить человек, который в жизни не стоял за колесом и целыми днями отлёживался на чердаке, жалуясь на короткую ногу. И, что самое обидное, у него это получилось. — Сейчас не поеду. Подожду семь дней. Вдруг торговцы придут… Чем чёрт не шутит. Так хоть чуток… А безопаснее… Культя кивнул. — Как скажешь… Но слишком не тяни. Ухо вышел за порог и тут же отпрянул: прямо перед ним стоял Безымянный с руками за спиной. — Ты чего тут делаешь?! Подслушиваешь, что-ли? — Ещё чего? — Обиделся он. — Уж больно надо. — Зачем тогда? Безымянный помешкал, как тогда, прежде чем показать картинку. Снова, должно быть, с собой договорился и вытянул на ладони что-то круглое… Ухо не сразу его узнал, крабий глаз! Блестящий, мутный, розоватый, с кроваво-красным крошечным хрусталиком… Он был что-то такое очень странное, чего не часто увидишь в обычной жизни. — Держи. — Я-то почему? Ты победил, глаз твой. Такие правила. — Именно, что мой. Вот я и решаю, что с ним делать. Так берёшь или нет? Ухо удивился. Затем понял: ему пытается сказать спасибо человек, который словами этого делать не умеет. Он улыбнулся и принял подарок. Мало кому удавалось попробовать глаз. По крайней мере потому, что целым вынуть его из черепа было трудновато. Его содержимое было вязкое, склизкое, всё ещё тёплое, солоноватое на вкус. Словом, интересное. Всяко лучше лепёшек.       Над костром на широкой железной пластине уже шкворчало мясо, нарезанное тонкими ломтиками. Его было раза в три меньше, чем казалось поначалу. Уже разбирали порции и о чём-то смеялись. Заметив подошедших, Дырявый выжидающе глянул на Трёшку. Та почему-то молчала. Тогда он спросил сам. — О чём был допрос? — О том, почему это я безделью пособничаю, — соврал Ухо. Портить всем настроение ничуть не хотелось. — Одно и то же, одно и то же! — Дырявый покачал головой. — Слушай, а раз уж мы отдыхаем, расскажи что-нибудь, а? — Только чур страшное. — И интересное! — Что-нибудь про город. — Но чтобы всё хорошо закончилось. Жар солнца ещё не добрался до них сквозь ночь, мягко и тепло светило пламя затухавшего костра. Все были здесь, все, кого Ухо считал своими друзьями. Когда ещё появится такая возможность? Он задумался. Была одна история, страшная, интересная, с хорошим концом. Он услышал её, когда впервые побывал в Чайкино. — Ну что ж! Уговорили. Прошу внимания! — Он прокашлялся, подбирая нужный голос. Настала полная тишина, и только тлеющие ветки потрескивали за спиной. — Я расскажу вам… О Судебной Чайке!

***

      Был на юго-западе один город, настолько большой и значительный, что даже имя у него появилось: Ручкино. Прозвали его в честь основателя, человека по имени Ручка. Сам он давно умер, но его внук жил и на тот день. Все его любили: он был вечно круглый, румяный, всем мило улыбался, здоровья желал, всех спрашивал, как дела идут, кто чего нового завёз на рынок. Зарабатывал он тем, что занимал местным жителям деньги, при чем, почти задаром! В гости к ним ходил, болтал по душам, а если кто-то долг не успевал вернуть, только качал головой сочувственно: «Ну-с, значит, через неделю!» Была в городе и страшная напасть: пустынные грабители. Закутанные в драное черное тряпьё, они сеяли хаос и разруху. Вламывались в дома и тут же хватали самое ценное, будто знали наверняка, кто где держит свой тайник. Они исчезали быстрее, чем сильные горожане успевали их догнать. И никто не знал, как от них избавиться. Однажды ночью, в посевник, когда от жары добрые люди по домам сидят, у станции остановилась странная повозка, набитая книгами. Из неё вышла жуткая женщина, белая, как луна. От её улыбки становилось холодно: зубы у неё были длинные и острые, как скалы. Из-под её накидки торчал облезлый обезьяний хвост. Женщина пыталась продать свои книги, но горожане гнали её из каждого дома. Говорили, там, где она побывала, исчезали горшки, кисло молоко, лопались верёвки, а маленькие дети плакали, не переставая. «Эта оборванка заодно с грабителями! Она принесла нам беду». И вот она пропала ненадолго. Горожане вздохнули с облегчением. Но утром встретили её на площади. Она плакала, цеплялась за каждого прохожего, кричала, что украли её книги, умоляла о помощи. Сильные горожане приготовили копья, хотели гнать её. Но тут появился Ручкин. Завидев его, толпа расступилась. Он велел успокоиться, дать женщине слово. Но женщина вцепилась в него злобным взглядом. «Ты говоришь, что книги украли. Кто украл?» — спросил Ручкин. И женщина трясущейся рукой указала на него. Ручкин удивился. Затем, рассмеялся. «Каких только глупостей не выдумают! Но я не в обиде за клевету и готов помочь. Я вижу, жизнь обошлась с тобой немилостиво». Он вынул из кармана горсть медных монет и протянул ей. Но женщина зашипела, показав свои острые зубы, и что было мочи ударила его по руке. Монеты со звоном разлетелись по площади. Ручкин завыл от боли, а сильные горожане бросились в бой. И женщина убежала от них на край города. Долго она не появлялась на виду. Все знали, что она поблизости, что она не ушла. Но стоило людям успокоиться, как ещё двое странных гостей прибыли на станцию: огромные мужчины в хорошей, совсем новой одежде. Их лица скрывали маски. Горожане узнали в них стражей Императора и тут же приняли со всеми почестями. Стражи внесли ящик на площадь и встали от него по обе стороны. «Милостивый император дарит вам мир и справедливость, — сказали они. — Император дарит вам Судебную Чайку. Чтобы призвать её, четырнадцать человек должны хором назвать её имя». Об этом узнала женщина с обезьяньим хвостом. Вечером она показалась на пороге у крупного торговца и предложила ему товар, от которого нельзя было отказаться. Её главное сокровище: ледяное огниво. Оно разжигало пламя, холодное, как лёд. Получив деньги, женщина заплатила четырнадцати нищим, и на следующий день, собравшись в круг, они прокричали: «Судебная чайка!» Дверь ящика распахнулась и на оттуда вышла огромная птица, красная, как кровь, с горящими глазами и острым клювом. «Кто звал меня?» — послышался тяжелый, пугающий голос. Посланники разошлись: один схватил за плечо Женщину с обезьяньим хвостом. Она не сопротивлялась и шла вперёд с гордо поднятой головой. Второй посланник волок за плечо Ручкина. Тот пытался вырваться, кричал и звал на помощь. «Кого она пытается обмануть, эта оборванная воровка?» — шептались люди. Чайка осмотрела их внимательно. Затем клюнула в лоб Женщину с обезьяньим хвостом и показала людям её воспоминание. Они увидели Ручкина в окружении пустынных грабителей, а рядом — Женщину со своей повозкой. Ручкин сказал холодно и спокойно: «Отойди-ка по хорошему, и цела останешься» «Скорее солнце сгорит» — прошипела Женщина. Ручкин отдал приказ. Грабители сломали повозку и унесли все книги, а Женщину жестоко избили. Люди затаили дыхание. Чайка клюнула в лоб Ручкина и вторая, новая картинка показалась у них над головой: кладовая, набитая сокровищами. Не только книги, но и одежда, и семена, и посуда, и драгоценности. Тут же многие узнали вещи, украденные у них. А ведь Ручкин знал наверняка, кто чем владеет, у кого чем можно поживиться! Он знал людей, чьи двери легче всего сломать. И он знал торговцев из других городов, которым просто и дорого мог продать добычу. Кто-то был в ярости, кому-то стало больно от предательства. И Чайка почувствовала это. Схватив дрожащего Ручкина за воротник, она подкинула его в воздух и проглотила целиком!.. А потом…

***

— Но ведь это всё — враньё! Голос. Симпатичный: жутко серьёзный, но почти девчачий, как будто не успел ещё сломаться. Ухо обернулся. Он так увлекся собственной историей что ненадолго мир вокруг для него исчез: и люди, и звёзды, и луна, и костёр. Но этот голос одёрнул его. Так резко и внезапно, что только один человек успел появиться из бездны. Безымянный смотрел на него пристально, нахмурившись. В желтоватом свете костра он выглядел необычно, таинственно, очень значительно: и его взъерошенные волосы, и глаза, и длинные ресницы, и пятно на щеке, — все чёрные, как смола, — сейчас как будто засветились желтоватым пламенем. — Враньё?.. — не понял Ухо. — Враньё! — Крикнул Безымянный. — И почему же — враньё? — Да потому что Чайка… Она не такая! В его словах была и злоба, и обида, будто Ухо оскорбил его лучшего друга. — И какая же она, Чайка? — Она маленькая совсем… В руке помещается. Беленькая, с синей спиной. И голос у неё мягкий… Приятный очень. Но грустный… Такой грустный, что всем вокруг плакать хочется. Ей грустно, потому что вокруг творится несправедливость, но сама она ничего, совсем ничего не может сделать! И клюётся она не больно… Совсем даже наоборот. — Он мягко коснулся лба, как будто вспоминая что-то очень старое и приятное. — Она всегда и всем хочет только добра. И она никогда, никогда не съела бы человека! Ухо опешил. — Ты был под судом у Чайки?! Безымянный вздрогнул, как будто только что понял смысл своих слов. Остальной мир наконец показался из бездны и стало ясно, что на них вылупились со всех сторон. — Ты… её… видел?! Прямо вживую? — Тебя судили? — А за что судили? — Ты… был в большом… городе? — Сам же врёшь наверняка! — Расскажи! Безымянный попятился назад и свалился с камня. Вид у него был растерянный. — Не ваше дело! Отвяжитесь! — Но это же несправедливо! — Да! Как так вышло, что ты о нас всё знаешь, а мы о тебе — ничего? — А я к вам как будто напрашивался! Пошатнувшись, он поднялся на ноги. Вопросы не прекращались. Все, кто не свалился ещё от пылянки, повскакивали с мест, окружая его. — Ты видел… Поезд? — А стражей… видел? — И как звать-то тебя, в конце концов! Растерянность на лице Безымянного сменилась самым настоящим испугом. — Да отвяжитесь же вы! Рванув из окружения, он кинулся бежать. Никто не решился последовать за ним. И тогда все уставились на Ухо. — Так что там… на самом деле… было? Ухо растерянно почесал затылок. — Наш Герой верно сказал. Я не знаю наверняка, как Чайка выглядит, и что с Ручкиным случилось, вот и приврал немного. Что точно знаю, так это то, что книги Женщине вернули и теперь очень её уважают. И что Ручкино в тот день переименовали в Чайкино. Туда теперь все подряд приезжают, не только торговать, но и судиться. Я и сам хотел на суд посмотреть… Но мы очень-очень торопились. Никто не заметил, как небо посветлело. Никто не заметил, как предательски из-за спины подкрались первые лучи утреннего солнца и наполнили воздух вязким, душным жаром. Но с каждой секундой он всё поднимался, всё густел, набирал силу. Нужно было уходить, пока на вид не показался его родитель — гигантский, раскалённый до бела шар. — Береги… лёд! — Прохрипел Мохнатый и с ведёрком заковылял назад к Мельнице. Все подхватали вещи, кто что мог. Ухо взял два своих ведёрка и взвалил на них горку измазанных жиром глиняных тарелок. За Трёшкой оставался неразделанный кусок туши. Она ухватила его за лапы и потащила за собой. Они шли рядом. Ухо успел забыть и о ней, и о своём беспокойстве… Он всё думал о Чайке и об этом таинственном суде, на котором побывал его новый знакомый. Если он судился в Чайкино, тогда почему так внимательно слушал эту старую, затёртую до дыр историю, которую в том городе каждая собака пролает наизусть? А если он слышал её впервые, стало быть, Чайку видел где-то ещё… Конечно, Ухо знал, что Судебных Чаек не так уж мало, они есть и в других городах. В больших городах. Настолько далёких, что он на своём верблюде и за год не смог бы до них добраться. А Безымянный, получается, смог?.. Может, он из тех людей, кому удалось прокатиться на поезде? И как его вообще угораздило попасть под суд? Он, конечно, был типом подозрительным, но на преступника не походил ни капли. И кем же ему приходится этот странный, уродливый одноглазый с картинки… Но его мысль с треском лопнула, когда совсем рядом гулко грохнулось на землю чьё-то тело. Ухо обернулся. Трёшка лежала на песке, свернувшись. Её выпученные глаза безумно бегали, едва не вылезая из орбит. Кожа, белая, как мел, покрылась испариной. Она задыхалась. Жадно, шумно глотала воздух, но всё никак не могла отдышаться, совсем наоборот: с каждым вздохом её болезненно-напряженные конечности всё сильнее загибались, а ногти рук всё глубже впивались в кожу. Где-то сзади упали вёдра. Все смотрели на неё. В немой панике. В оцепенении. Не знали, что делать. А что можно было сделать?.. Она поймала эти взгляды. И тут же, сквозь частые, прерывистые вздохи, прорвалась кривая, неправильная усмешка. Затем ещё одна. Она засмеялась сквозь слёзы и ужас, сковавший её обескровленное лицо. Кажется, ей хотелось успокоить друзей, как она делала это всегда. Она попыталась приподняться на руках, сведённых судорогой, по прежнему криво улыбаясь, но тут же свалилась снова и снова свернулась. Ухо сделал шаг назад. Что-то холодное, что-то тревожное поднималось из живота к голове. Сквозь слёзы он больше не видел, что происходит перед ним. Но он услышал, как хриплый, смеющийся, прерываемый вдохами голос сказал: — Вы уж… меня… извините… Голова опустела. И только одна мысль звенела в ней эхом: «Еду. Еду сейчас же».