Человек без шеи, с одним глазом

      Солнце стояло высоко и сквозь отверстие в потолке заливало всю комнату. Ухо лежал на тонком деревянном полу чердака, укрывшись отцовской походной накидкой, и пытался уснуть. Ему не хотелось спускаться в подвал, к остальным. Не хотелось смотреть на Трёшку, слышать, как она дышит. Не хотелось вникать в разговоры, ставшие с утра совсем уж мрачными. Да и не хотелось показывать, насколько ему, оптимисту, страшно! Внизу о чем-то совещались. Культя, Дырявый… И кто-то не совсем знакомый, наверное, посевник. Они всё перебивали друг-друга и никак не могли договориться. Потом дверь скрипнула. Кто-то вошел. «Безымянный вернулся, значит», — догадался Ухо. Пара коротких фраз и колесо неловко загремело. Затопали ноги. Посыпалась мука. От этих звуков стало капельку спокойнее. Солнце лезло в глаза. Ухо закрыл голову дырявым капюшоном накидки и про себя ругнулся: «Чего ты лезешь, чёрт небесный?» Сердце по-прежнему билось чаще нужного. «А всё-таки нужно поспать хотя бы пару часиков. Не ехать же за тридевять земель усталой тряпкой». Спустя минуту сон как будто начал приближаться, но тут же умчался прочь от новой мысли: «Зря я к остальным не пошел. Мы с ними, может быть, в последний раз видимся». Ухо пытался отогнать тревогу, но, в конце концов, сдался ей и так безнадёжно утомился, что скоро уснул. Ближе к вечеру все вопросы были решены, почти все вещи собраны. Больные до станции дойти не смогли и прощаться пришлось прямо в подвале. Трёшка так крепко стиснула его в объятьях, что чуть позже на рёбрах появились синяки. — Мы… будем… так скучать! — Скучать они будут, — Буркнул Ухо, и улыбнулся, насколько хватило сил. — Вы меня хоронить не торопитесь. Я, может, с победой вернусь! Трёшка тоже улыбнулась. Тоже насколько хвалило сил. Несмотря на боль, у неё улыбка вышла чуть лучше. Всё-таки это она научила его притворяться весёлым. Ухо выслушал много приятных пожеланий на дорогу. Но, что было обидно, никто не предложил ему: «Останься». Никто не попытался убедить его, что ехать совсем не обязательно, рискованно, бессмысленно, что он нужен здесь, в городе. Было бы странно ожидать таких слов. Если кто и считал эту затею дурацкой, признаться не мог. Потому что признаться значило предать тех, кто нуждался в помощи, тех, кто болел, тех, кто мог лишиться еды. Ухо это прекрасно понимал и отступаться не думал. Но ему очень хотелось знать, что он — полезная часть города, а не какой-то побитый горшок, который не жалко и выкинуть. А пока получалось, что все были рады его спровадить далеко и надолго. «Семья твоя в опасности, а ты всё о себе думаешь! И не стыдно?» — Упрекал голос разума. На станции провожать его собралась толпа: слушок разлетелся быстро. Они бурно делились приметами, историями о таинственных смертях в пустыне. — Значит, на землю плюнуть, развернуться, два раза топнуть… Это от змеюки! — Всё ты перепутал! Эдак она только скорее придёт. Плевать нельзя, нужно руки смочить в колодце… — А с бурей что делать? — А от бури нужна соломина! Только обязательно старая. Он почти не слушал, пока смутно-знакомый голос не обратился к нему напрямую. — Надеюсь, ты вернёшься. Ухо обернулся. Перед ним стояла тётя Палка, высокая, под два метра, худощавая женщина. Она продолжила печально и задумчиво: — Вот Дразнилка мой не вернулся… Её сын был последним, кого пробовали в одиночку слать за лекарствами. — Пять лет прошло, а помню, как вчера. Как ему было страшно… А всё-таки поехал: уговорили. И вот я жду его. Неделю жду… Год жду… До сих пор жду. Зачем? Сама не знаю. Он, наверное, иссох по дороге. С кем не бывает. Хороший был мальчик, умный… На ведьму хотел выучиться. - Ты о ком, дурная, вспоминаешь? А ну помолчи! - упрекнул человек из толпы. О мёртвых нужно забывать. И как можно скорее. Такого правило. Ухо вдруг понял, что если и он умрёт, о нём тоже постараются как можно скорее забыть. Тётя положила руку ему на плечо. Ухо даже испугался того, насколько тощими и острыми были её пальцы. Но коснулся их и понял, что руки у них почти одинаковые. Почти все люди города стали пугающе худыми. — Надеюсь, ты вернёшься, — повторила тётя Палка. — Я постараюсь, — Ухо пожал плечами. — Постараюсь! Постараюсь… — Она дразнилась, когда нервничала. — Уж постарайся. Станционный смотритель, — в народе Верблюдин, — развалившись, сидел на полусгнившем деревянном кресле, прикрытом рваными накидками. В руках у него была книжонка, крошечная, в кожаном переплёте, с рисунком в форме креста. Он читал её и перечитывал, кажется, каждый вечер. Глаза его скоро бегали по строчкам, а губы, длинные, обвисшие, как у верблюда, беззвучно шевелились. Он не любил отвлекаться, то и дело злобно зыркал на гудящую толпу. Терпение его иссякало. Из толпы вперёд вышли двое — Шарики, дети Шар-шарыча. У одного крупная опухоль торчала из шеи, у другого — из плеча. Без копий видеть их было непривычно. — Жалко нам на тебя… Компаса с картой переводить. Первый протянул аккуратный свёрток. — Да что поделать! — Второй вынул из-за пазухи маленькую стеклянную бутылку и… Коробочку. Ту самую, металлическую, синеватую, которую Ухо доставил вчера. — Держи. Это от нас с батькой. Ухо принял подарки и подозрительно покосился на бутылку. — Вода, что ли? — Какая вода?! Оба почему-то обиделись. — Это спирт! Первоклассный! Сами гнали! — И чем он мне поможет? Шарики переглянулись с какой-то печальной, едкой усмешкой. — Прибытие отпразднуешь. Ухо криво улыбнулся. Затем потряс коробочку. Она была набита не так уж плотно. Из неё, кажется, вынули тот порошок и заменили его лёгкими, крупными частичками, шумно шуршащими о металлическую крышку… — А там что? Шарики хитро ухмыльнулись. — Откроешь — узнаешь. — Сохрани до привала! — Можешь считать, кража удалась. — Ну, удачи. Нас батько ждёт. Кто-то полез к верблюду, уздечку поправить. Тут, должно быть, нервы у смотрителя не выдержали. Он вскочил с кресла и крикнул протяжно тонким, надрывающимся голосом: — Тишина! А ну пшли вон! Во-он, говорю, пшли! Не мешайте, не мешайте процессу! Люди поглядели на него с опасением и начали расходиться. Ухо был благодарен. Откровенно говоря, так было проще. Он коротко распрощался со всеми, кто был ему хорошо знаком или хотя бы симпатичен. Наконец спустя долгих полдня наступила тишина. Солнце опускалось и дышать стало чуть легче. Ухо обернулся, чтобы поднять последнюю сумку, и тут же отпрыгнул с испугу. Прямо перед ним будто из неоткуда появился высокий чёрный силуэт, в котором секунду спустя он узнал Безымянного. — Ты чего ещё тут забыл?! — Тишину сохраняем, — промямлил смотритель. Безымянный смотрел спокойно, чуть наклонив голову. Его тонкие губы слегка сжались. Пускай они были знакомы не так давно, Ухо запомнил это его выражение, и знал наверняка: сейчас Безымянный уговаривает себя сказать что-нибудь для него неприятное или очень непривычное. — Чайкино — это на Западе? — На Западе. — Тогда я с тобой поеду. Ухо чуть сумку не выронил. «Почему?» «Зачем?» «Почему?!» Безымянный вынул из кармана горсть монет и протянул Смотрителю. Наверное, получил за убитого краба и работу на Мельнице. — Хватит на верблюда? Смотритель неохотно оторвал глаза от книги. — Впритык. Он принял деньги, лениво поднялся и исчез в глубине Станционного дома. — Ну, допустим, верблюд у тебя есть. — Ухо сжал переносицу. — Зачем я тебя возьму? Зачем ты мне нужен? Безымянный пожал плечами и задумчиво провел рукой по железке, служившей ему мечом. В глаза снова бросились пятна крови: красной, зелёной, синей… — Ты слабый. А я сильный и отлично дерусь. Смысл тут был. В случае атаки убежать не всегда получается, а Безымянный уже показал себя грозой песчаных крабов. Ухо продолжил серьёзно, без капли дружелюбия. — Ладно. Но только с одним условием… Ты же не совсем глупый, правда? Понимаешь, что тебя ждёт там, в пустыне? Безымянный посмотрел на него непонимающе и кивнул. Кому как не ему, путешественнику с большой буквы, знать о всех прелестях бесконечной пустоты под палящим солнцем. — Тогда ответь мне: зачем? Зачем тебе это нужно? — Не твоё дело. — Помощи просит, а сам огрызается. Нам теперь три дня вместе идти, наедине. Я имею право знать, с кем связываюсь. Безымянный помешкал. Снова сжал губы. Снова о чём-то с собой договорился. Во второй раз это далось ему чуточку легче. — Я ищу его. Он вынул ту самую пожелтевшую картинку и приподнял её, не раскрывая. — Одноглазого, значит. Так зачем он тебе понадобился? — Не твоё дело! Безымянный повысил голос. Сильнее, чем обычно. Ухо понял, что подобрался к потаённой, болезненной истории, и теперь смотрел выжидающе, со всей своей серьёзностью на таинственного незнакомца. Он не хотел отступаться. Хотел заставить его говорить. Даже не из любопытства, вовсе нет. Вчера ему было любопытно, а сегодня — плевать… Дело было в чём-то ещё. — Зачем? Безымянный приоткрыл рот, но тут же его лицо дрогнуло и искривилось. Вторая попытка… И снова провал. Он сглотнул, набрал воздуха, и твёрдо произнёс: — Я убью его. Ухо сумел не измениться в лице. — За что? Безымянный стиснул рукоять меча. Ему, видно, очень хотелось нахамить в ответ… — Детали тебе не нужны. Но этот одноглазый — сам убийца, исчадие ада, мерзавец и злодей. Он заслуживает смерти. — Откуда ты знаешь? Безымянный возмущенно выпучил глаза, крепче сжал рукоять и подался вперёд, Ухо успел испугаться. — Я видела, видела своими глазами! Он убил её! Он… Он… «Видела»? С чего вдруг?» Его напряженные плечи мелко подрагивали. Он, кажется, не заметил своей оговорки. Уставился вниз. Отбросил меч. Поднял голову. Медленно развел руки и начал двигать ими, что-то изображая. И Ухо понял его. Понял с ужасающей точностью. Он увидел, как огромная кисть схватила чью-то голову. Сжала её. И повернула до хруста. А потом ещё, и ещё дальше… Отдёрнула в сторону. Оторвала. Отбросила. Холодок пробежал по спине. Теперь Безымянный смотрел на него. Серьёзно. Выжидающе: «Что теперь?» Ухо случайно выяснил больше, чем хотел сейчас знать. Но, опомнившись, продолжил. — Допустим, я тебе верю. Допустим, он убил и смерти заслуживает. Ну и пускай заслуживает себе где-нибудь там, далеко. Тебе то до него какое дело? Зачем сам помирать идёшь? — Если я сдамся, её смерть не будет отмщена! — Прозвучало чётко, торжественно. Как будто он повторил чужие слова, заранее заученные. — И «она» от этого расстроится?.. Вот странный. Тут у живых проблем не оберёшься, а он о мёртвых волнуется! Ухо разозлился. Сам не знал, почему. Это случалось с ним очень нечасто. Он всегда старался злиться тихо, себе под нос, чтобы не портить никому настроение. Но сейчас… Что-то в словах Безымянного заставило его отказаться от своих привычек. — Ну ладно ехать решил. Почему сейчас? Почему не останешься, не подождёшь два месяца?.. — И что мне здесь делать?! — Жить! Ухо, наконец, понял. До него дошло. Сейчас больше всего на свете ему хотелось остаться в этом маленьком, богом забытом городе. С людьми, с которыми он вырос. Ему, в конце концов, безумно хотелось жить! А Безымянный? У него есть все шансы остаться, а он всё равно в пустыню рвётся. И зачем?.. Не спасать, а мстить. Ухо продолжил, уже тише, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Оставайся. Погода у нас отвратительная. Еда дурацкая. Дома кривые. А люди хорошие. Оставайся ради людей. — Мне чужие люди не нужны. — Тогда ради себя останься. Просто чтобы жить. — Зачем?.. Что в ней хорошего, в жизни? Тебе она разве нравится? — Нравится. — Ухо пожал плечами. — За день устаю, ложусь спать — и счастливый. Посылку приношу, мне радуются. И я радуюсь. Сидишь себе, скучаешь целыми днями… А тут привозят лёд, самый настоящий! И сразу весело. Спаришься на жаре, зато как здорово, когда наконец приходит урожайник. А как здорово слушать истории… И рассказывать истории — тоже здорово. Безымянный смотрел на него недоумённо, будто тщетно пытался понять чужой язык. Каменная серьёзность не сходила с его лица. Он помолчал немного. — А если кто-то убьёт твоего друга? Что будешь делать? Ухо поморщился. Он мог промолчать, но знал, что сам напросился. Сказать: «Не знаю» значило соврать. Он не раз представлял, как его друзья умирают. Знал, что однажды так и случится. Жизнь в пустыне до обидного коротка. — Я очень расстроюсь. Наверное, долго не смогу есть и спать. Но мстить не стану. Какая от этого польза? Останусь помогать тем, кто всё ещё жив. Безымянный не успокоился. — А если никого не останется? Если и дома больше не будет?! «Так вот, что с тобой случилось? Ты поэтому странный такой?» Ухо об этом не думал. Даже в самые страшные дни. Но сейчас… Сейчас задумался. Если ничего у него не останется… Ни дома, ни друзей… Если в мире будут только «чужие» люди… Сможет ли он жить дальше? По-настоящему жить. Сможет начать с начала в незнакомом месте? В чужом городе? Сможет сам сделать то, чего требует сейчас от Безымянного? — Если убьёшь его, Одноглазого… Что тогда? Безымянный пожал плечами. — Не знаю. Может, буду навсегда счастлив. А может нет. — А если он убьёт тебя? — Тогда мне будет уже всё равно. Из-за двери показался смотритель. Он вёл на верёвке Костяшку, самого старого и не очень здорового верблюда. Костяшка шел лениво, упираясь, но всё-таки встал, куда велели. Любому было ясно, что до соседнего города он едва дотянет. Смотритель прекрасно понимал, что если Мельница перестанет работать, верблюдов придётся резать на мясо, и поэтому жадничал. Судя по лицу, он готовился к скандалу. Представлял, как Безымянный потребует другого верблюда, а Смотритель ему ответит, что в такую засуху и за такие копейки другой верблюд не полагается, и вообще за такую щедрость Безымянный должен быть по гроб жизни ему благодарен. Но Безымянный и слова не сказал. Он со спокойным видом перенял верёвку и кивнул Смотрителю: «Спасибо, дальше я сам». Смотритель даже немного удивился. Фыркнул с каким-то неопределённым выражением и снова опустился в кресло. — Так что? — Ладно уж. Поехали, раз уверен. Умирать от жажды вдвоём веселей! Ухо легонько потянул за поводья и верблюд неторопливо лёг на живот, позволяя наезднику забраться. Потом снова поднялся на ноги: резко качнуло вперёд, затем — назад. Ухо путешествовал нечасто и до сих пор немного нервничал. Безымянный справился куда быстрее. Они двинулись вперёд. Минута, две, три… Ухо то и дело оборачивался, просто убедиться, что город ещё на виду, ещё не исчез. Но и скалы, и сотни светлых, почти невидимых заброшенных домиков медленно становились точкой. Точка эта всё уменьшалась, а разглядывать её становилась всё труднее. Она то скрывалась за холмом, то снова появлялась… В конце концов Ухо сдался. Шея затекла. «Хватит. Пора прощаться».