Человек без шеи, с одним глазом

      Ухо дотронулся до подбородка и угодил пальцем во что-то тёплое и липкое. Нижняя челюсть и ключица были оцарапаны, но, кажется, кровь уже остановилась. Удивительно. Понадобилось не так уж и много сил, чтобы одним движением рассечь позвонки червей, но лезвие прошло глубже и достало до кожи, настолько было острое. При этом сам меч был в три раза легче, чем казалось со стороны. Прощупав место на шее, смятое в ряд тонких бороздок, Ухо поморщился. Стало ясно: они с ним надолго. — Ты чего? В голосе Безымянного не было осуждения: «Чего ты разнылся?» Скорее простое, честное непонимание. Как будто ему и в голову не приходило, что раны могут болеть. «Самого, что ли, не задело?» Ухо осмотрел Безымянного и убедился в том, что он и сам покрыт красными полосами от головы до пят, но не обращает на них ни малейшего внимания. То ли кожа у него толще, то ли уже привык… Даже стыдно стало. Ухо потупил голову и сказал как можно непринуждённее: — Ничего! Всё собрал? Безымянный проверил свои небогатые пожитки, без труда умещённые за поясом и в карманах плаща. — Я тоже. Ухо попытался посадить Брысь. Брысь это явно не понравилось. Пришлось подкормить его лепёшкой. Безымянный сел сзади. Пока поднимался верблюд, он пошатнулся и чуть не свалился. — Ты чего?! Держись! — За что? — Как за что? За меня! Безымянный мешкал. Похоже, необходимость сидеть к кому-то настолько близко и без того не доставляла ему удовольствия. — Вот странный. Хочешь, садись вперёд. Безымянный решился и неловко приземлил свои четыре пальца на плечо соседу. Немного погодя, когда верблюд пошел ровно и стало ясно, что никаких качков не предвещается, так же неловко одёрнул руку. «Ни пустыни он не боится, ни крабов, ни ран, ни смерти… А меня боится!» — подумал Ухо и задумчиво усмехнулся. В небе показались слабые очертания звёзд. Быть настороже часы напролёт очень трудно. Так ему казалось вчера. Потому что раньше Ухо не встречал настоящей опасности. Но теперь он на собственной шкуре убедился в том, что пустыня может его убить. И убьёт, если будет не в настроении. Прошли часы. Он был насторожен. Ему не было скучно. Ему совсем не хотелось болтать. Он уставился вдаль, нахмурив брови, потому что его ждало самое серьёзное и важное на свете дело. А всё остальное — ерунда! Они проехали мимо трёх высоких, почерневших от времени кактусов. Длинные, колючие ветки, похожие на когтистые лапы, проплыли у них над головами. — Мы входим на земли Зур Ком, — объявил Ухо. Должно быть, в его голосе прозвучало явное опасение, потому что Безымянный тут же уточнил: — И что там? Ухо замолчал ненадолго, подбирая слово. — Ничего. Опасение было здесь очень уместно. — Ничего вообще. Никаких ориентиров. На день вперёд. Чем дальше они шли, тем отчётливее становилась белая дымка, затянувшая небо. В урожайник она была почти незаметна. Сейчас закатное солнце сияло размытым красноватым пятном, а звёзды и вовсе скрылись из виду. Но сильнее всего настораживали раскаты грома, пока отдалённые, слабые, едва слышные откуда-то издали! Но всё-таки слышимые. Пучки белого дыма скучивались, становились кривыми облаками, в которых уставшее воображение видело лица, кричащие от боли и ярости. Становилось холодно. Но ветер, горячий, колючий от песка, с каждой минутой бил по ним всё сильнее. У горизонта моргнула молния. И ещё одна. И ещё три. И ещё, не так далеко. Громче загремело небо и Костяшка остановился, задрав голову. — Тише, тише, мальчик, — Ухо ласково потрепал его по шее. — Переждём? — Чего?! Было трудно говорить сквозь маски. — Переждём, говорю?! — Переждём! Сади его! Ухо легонько дёрнул за уздечку, но Брысь команды просто не заметил. Он в ужасе пятился назад от всё возрастающего гремящего шума. Поднялся стойкий, удушающий запах… Воды. Послышалось тонкое шипение, будто сам воздух оскалился на них. Щёлк. Щёлк. Щёлк. И затем… Взрыв. Ослепительная вспышка вездесущего белого света смешалась с оглушительным грохотом, будто обрушилась гора, зазвенело в ушах, дёрнуло вверх, когда Брысь, испуганный до чёртиков, бросился бежать. Безымянный исчез позади. Ухо подлетел вверх, перевалился через бок верблюда, но что-то одёрнуло его и не пускало: нога застряла в стремени, вывернулась наизнанку! Его голова тонула в песке, песок обжигал голую кожу, забивался в глаза, в нос и в рот, а стремя всё рвало вперёд, вперёд, быстро и беспощадно, рядом угрожающе стучали копыта. Ухо попытался приподняться, освободиться, когда тупой, тяжелый удар лишил его сознания. Потом было жужжание бури. И так горячо… И так тяжело дышать… И слабый синеватый свет, видный сквозь грубую мешковатую ткань. А потом светлее. И холодно. И голос. Знакомый такой голос. Симпатичный… Жутко серьёзный, но почти девчачий. Ухо догадался, что его бьют по щекам. По звуку догадался. Боли не чувствовал. Да и щёк тоже. Их как будто не было совсем. И в ушах всё звенело. Громко-громко. И голова не поднималась. Его трясли за плечи. Чувства стремительно возвращались. Боль. Скребучая боль в левой ноге… Жажда. Озноб. Дрожь. Слабость. И тошнота. Во рту копилась солоноватая слюна, всё больше и больше… «Если хочешь блевануть, лучше не надо. Лишней воды у тебя нет» — так говорил его первый спутник в Чайкино. Но на этот раз выбора не оставалось. Ухо перевернулся на бок, чтобы не захлебнуться собственной рвотой. Прокашлялся. Стало чуть легче. Он ощупал нещадно ноющий лоб. В том месте, где его огрело копытом, вскочила здоровенная шишка. Безымянный схватил его за плечи и хорошенько встряхнул. — Эй ты! Живой?! Сколько пальцев показываю? — Три… «Да вариантов в целом не очень-то много!» Ухо чуть шевельнул ногой и тут же скривился от боли. Он готов был поклясться, что в момент падения слышал щелчок. Безымянный задрал его штанину и задумчиво нахмурился. Стало понятно, что хороших новостей не будет. — Что там?.. — Сам смотри. Ухо приподнялся на локтях и увидел, что его ступня загнулась вовнутрь под забавным углом, распухла и покраснела. Растянув кожу до упора, белой шишкой торчала кость. — Ты не сможешь идти. Да? Эта мысль внушала ужас. Осознавая всю нелепость своей попытки, Ухо вцепился в рукав Безымянного и неуклюже, пошатываясь попытался подняться, но стоило перенести вес на левую ногу… Он упал в обморок. Очнулся и тут же закричал. Стиснул зубы и задышал часто-часто, сгребая пальцами раскалённый песок. По вискам покатились слёзы. — Значит, не пойдёшь, — заключил Безымянный. Ухо понял, что умрёт. Нет, он, конечно знал, что проживёт не очень долго! Он догадывался даже, что путешествие это добром для него не кончится. Но теперь он понял, осознал как никогда чётко: «Я умру». Он посреди пустыни. У него нет верблюда. И он сам не может ходить. — Может, если её вправить… Может, если подождать… то получится… пойду… — Зашептал он сквозь зубы в отчаянии. — С ума сошел?! Ждать я его буду! Жестоко. Но вполне справедливо. Времени у него нет. Милосерднее всего со стороны Безымянного было бы попросту перерезать спутнику глотку, чтобы не мучался. Он достал меч из-за пояса. «Что, прям щас?!» Ухо отпрянул. Он был не готов. Он был против. Ему хотелось кричать, драться, уползти прочь, только бы жить дальше. Но голос разума тут же приказал ему: «А ну не дёргайся! Или хочешь сгнить на солнышке? Сам знаешь, так будет лучше! Помнишь, насколько острая эта штуковина? Может быть, даже и больно не будет…» Он закрыл глаза. Пришлось приложить все усилия, чтобы оставаться неподвижным. В эту секунду он был напуган как никогда в жизни и почти оглох от звука биения сердца. Но секунда прервалась треском рвущейся ткани. Ухо открыл глаза. Безымянный вырезал лоскут из подола своего плаща. — Перевязать нужно, — пояснил он. «Ну конечно же». Ухо перевёл дыхание. — Нет, не нужно. Перевязка меня до города не дотащит. — Я дотащу. — Чего?! — А есть идеи получше? — Кроме очевидных? Он покосился на отполированное лезвие меча, сияющее в лунном свете. Попросить прямо: «убей меня» казалось как-то… неприлично, что ли? Не так уж и близко они знакомы! — Один ты может и выберешься. А со мной никаких шансов. Безымянный достал флягу и сунул ему под нос. — Пей. — С ума рехнулся? Тебе нужнее! — Пей, говорю! Это был приказ. Безымянный раньше никогда не пытался приказывать. Но Ухо понял: выбора у него нет. Если он откажется ещё раз, эта бутылка окажется у него в горле. Ему хотелось воды. Больше всего на свете. Хотелось вымыть изо рта отвратительный привкус гнили. Хотелось наполнить опустевший желудок. Хотелось ополоснуть ноющую, сонную голову. Ему хотелось пить. Но он просто не мог. Это было бы неправильно. — Ладно-ладно, чего разорался! У меня и своя вода есть, — соврал он: весь запас уехал с верблюдом. Ухо нащупал в сумке открытую пустую флягу, кое-как, ослабевшей рукой, вогнал в её горлышко пыльную пробку и вынул, будто так и было. Демонстративно откупорил и изобразил четыре хороших глотка. Выдохнул, вытер рот рукавом и всунул пробку на место, да поплотнее, чтобы ни одной воображаемой капли не пролилось. Он глянул на Безымянного. «Доволен?» Его выражение трудновато было прочесть. Но, кажется, поверил. — Что у тебя там ещё есть? Ухо толкнул сумку. Безымянный вытряхнул её содержимое. Порванную карту и компас с кошельком уткнул за пояс, приоткрыл потёртую синюю коробочку и недоумённо в неё уставился. — Это ещё что? «А это должен был быть сюрприз». — Еда… Просто еда, — Ухо пожал плечами и невольно улыбнулся. Безымянный потряс бутылку со спиртом. — Ты плохо выглядишь. Насколько больно? — Уверен, что хочешь со мной возиться? Точно уверен? — Насколько больно? — Больно. Очень, — признался Ухо. Безымянный разорвал лоскут надвое. — Можешь здесь меня оставить… Я не обижусь, честно. Я даже настаиваю. Одну половину вымочил в спирте. — Это не сделает тебя плохим человеком. Это будет разумно. Обмотал больную лодыжку. — Подумай про Одноглазого. Если ты будешь со мной возиться… то умрёшь здесь. А он останется живой. И безнаказанный… Хочешь предать свою миссию? Безымянный остановился на секунду. Только на секунду. Затем продолжил. Второй лоскут, сухой, повязал поверх первого. Так ловко повязал, что сомнений не оставалось: ему не впервой. Есть такие люди, которые, вбив себе что-нибудь в голову, никогда и ни за что не отступятся. Безымянный решил, что будет спасать. Теперь ему было глубоко плевать и на доводы, и на желание спасаемого. А спасаемый был слишком утомлён и напуган, чтобы дальше спорить или сопротивляться. Немного погодя боль чуть притупилась. По коже растеклось приятное тепло. Но Ухо всё равно едва держался, чтобы не разреветься. — Будешь? Безымянный протянул ему бутылку с остатками спирта. Даже ночью выпивать, когда воды нет рядом — идиотская идея… Нет. Она была бы идиотской вчера. А сейчас… Какая разница? Ухо принял бутылку и залпом выпил всё до дна. Спирт жёг язык и горло. Он заменил вкус гнили своим едким химическим вкусом. Напряженные мышцы расслабились, сердце забилось быстрее, боль в ноге почти исчезла, но при любом движении давала о себе знать. Стало веселее. Может, у них и правда всё получится? — Куда мы теперь? Ухо задумался. Полпути они прошли. До Чайкино и до скалы с родником топать было одинаково долго. — На Запад. У границы Зур Кома даже в пропольник бывают люди. Безымянный сел на корточки спиной к нему. — Хватайся. Ухо дрожащими руками обнял его за шею, положил подбородок на плечо. Безымянный поёжился. — Пятно?.. — Ага. — Он поднялся на ноги. И добавил немного смущённо. — Неприятно, если натереть или перегреть на солнце. — С ушами то же самое. Ухо переложил подбородок на правое плечо, не захваченное родинкой, а на левое постарался не давить. Он старался дышать тише, ровнее, как будто совершенно здоров, но то и дело сбивался. Это стыдно — быть обузой. А ведь у людей, которые не могут ходить, часто не бывает другого выбора. Ухо вспомнил Культю. На него всегда смотрели с толикой презрения за то, что сам он ничего особенно полезного не делает и только наживается на Мельнице, родительском наследстве. Но был ли у него выбор?.. Вряд ли. Может, ему самому мерзко было бездельничать, зависеть от других. Может, он просто смирился однажды. А как иначе? Ухо представил, что вернётся домой, а ходить без палки так и не сможет. У него кроме пустого, крошечного домика и отцовской накидки никакого наследства не было. Его, конечно, не выгонят на улицу. На Мельнице так не принято. О нём, конечно, позаботятся. Но он больше никогда не будет по-настоящему своим. И та жалость, и то презрение, которые то и дело доставались Культе, теперь перепадут и ему. Ухо мысленно дал себе пинка и усмехнулся. «Откуда столько веры в лучшее? Кто сказал, что я вернусь домой?» Тогда он представил, что отправился в путь один. Что один потерял верблюда и один остался посреди пустыни. Результат бы особенно не поменялся. Но, чёрт побери, как ему было бы грустно и одиноко. Сейчас рядом с ним был другой человек. Странный человек. Но, кажется, очень хороший. — Могу я узнать имя своего спасителя? Безымянный молчал. — Помню, что обещал не лезть. Но знать было бы очень здорово. Безымянный молчал. Ухо успел задуматься о чём-то постороннем. — Саша. — Кто?.. — Ну, Саша я! Але… - Он запнулся. - Александр. Канарейкин. — Чей?! — Да ничей! Это фамилия такая! — Он раздражённо фыркнул. — Вот поэтому я никогда и не представляюсь! — Ага… И что значит это твоё «Саша»? — Да ничего не значит. Имена и не должны ничего значить. По крайней мере, у меня дома. Просто буквы в красивом слове, которым называют людей. Саша смутился окончательно. — Вот как. А можно… — Нога дёрнулась и Ухо и перестал дышать, выжидая, пока боль пройдёт. Но она не проходила. Тогда он продолжил, быстро, на одном дыхании. — Можно я тебя по имени буду называть? А то какой же ты теперь Безымянный… Саша задумался. — Можно. Только не при других. Не то чтобы «другие» угрожали встретиться им на пути. Глаза закрывались. Руки слушались всё хуже. Ухо прилагал огромные, почти болезненные усилия, просто чтобы держаться. Но руки то и дело исчезали, становились мёртвыми. И тогда он начинал падать и тут же сцеплял их снова. Он понимал, что долго не продержится. — А можно… Можно, я усну?.. — Можно, можно! Ты только это… Чур, не навсегда. А ведь действительно. Кто его знает? Ухо постарался подумать о чём-нибудь приятном. Но не успел.