Человек без шеи, с одним глазом

      Саша помнил тот день, когда отрубил челюсть песчаному крабу. Пользы это не принесло. Его верблюда уже растащили по кускам. Запасы кончались. И он не был до конца уверен, куда идёт. Точнее это первые два дня он шел. Потом выбился из сил и начал ползти. Тогда он решил, что лучше не чувствовать ничего вообще, чем чувствовать то, что он чувствует. Намного лучше быть мёртвым. Или, по крайней мере, не мучать себя попытками двигаться. Лечь плашмя и сдаться солнцу. Он поглядывал иногда на свой верный меч. Меч никогда не подводил его и в тот момент вполне мог сделать его день капельку приятнее. Но Саша думал об Одноглазом. Одноглазый давал ему силы ползти. На пятый день ему только казалось, что он ползёт. На самом же деле он лежал неподвижно и беспрерывно бредил, когда его заметили двое водовозов. Они думали, что нашли труп, и решили его обыскать. Но, как сказал Горбатый, стоило до Сашки дотронуться, он подскочил, заорал и замахал мечом. И тут же, как ни в чём не бывало, снова свалился в обморок. Проснулся он, ощущая лицом палящие солнечные лучи, а спиной — обжигающий холод. Он лежал на брезенте, прикрывавшем телегу со льдом. Башка у него трещала, раскалывалась пополам, мешала говорить, мешала думать. Горбатый пытался задавать вопросы. Саша мог только мычать в ответ. Горбатого это не смущало. В конце концов, он годы прожил в компании полунемой жены. Он начал рассказывать. Долго, долго, долго. Что-то о том, как древна и благородна их профессия, о том, какое это искусство — найти оазис. — Главное — увидеть частицы чёрного гравия. А по ним идти, идти… И ветер! Ветер надо чувствовать! Моаа смотрела на Сашку сочувственно. «Я бы его заткнула… Да поди ж ты!» — читалось на её искривлённом лице. — Слышь, а как-тебя звать-то? Конечно, он представился. Эти люди спасли ему жизнь. — Кто? — Чей?! — А что значит это твоё «Саша»? Каждый раз одно и то же. Его высадили в ближайшем городе, настолько маленьком и незначительном, что даже названия у него не было. В этом городе он и застрял на неприлично долгий срок. И вот он снова в дороге. Саша помнил, что значит завидовать мёртвым. Он не боялся этого чувства. Он смирился с ним. Он был к нему готов. Но на спине он нёс человека, которому ни за что не пожелал бы той пытки, которую пережил сам. Этот дикарь, назвавший себя в честь болячки… Сказал, что любит жить. Саше почему-то очень хотелось, чтобы он оказался в безопасности. Чтобы он не завидовал мёртвым. — Ты только не сдавайся, — Шептал он себе под нос, потому что знал: Ухо его не слышит. — Думай о своих людях… О тех, которых ты спасать собрался. У тебя хорошая миссия. Лучше моей. Я тебя, наверное, защишу… Защитю… — Язык у него начинал заплетаться. — В общем, живой будешь. Но тут из-за спины донеслось какое-то невнятное бормотание. Саша вздрогнул. — …Не может… Нет… про то что… — Бредишь? — А… Ага… И смешок. Вялый, еле слышный. Ухо то замолкал, то снова начинал бормотать. Чаще что-то совсем невнятное. Иногда — словами. Пару часов спустя он сказал неожиданно отчётливо: — Лицо у тебя… Колючее. От такого изречения Саша, мягко сказать, удивился. Волосы на лице у него, слава богу, не росли. — Но это ничего. Затем — минута тишины. — Ты всё врёшь. Ты и вчера сказал, что придёшь рано. А можно… Можно я с тобой? Я буду тихо. Я просто… — Он замолчал, ожидая ответ от невидимого собеседника. — Они хорошие. Но я хочу быть с тобой. Можно я буду с тобой?.. И что-то в его голосе показалось Саше невыносимо знакомым. — С кем ты говоришь?! — Не иди… Не надо… И он замолчал окончательно. Солнце поднималось неумолимо быстро. Ухо был лёгкий. В плохом смысле. В таком смысле, в котором люди, взрослые, живые люди, лёгкими быть не должны! Из-за свободной одежды это было не так заметно, но все его кости остро выпирали из-под кожи. Своими короткими, неуклюжими пальцами Саша мог без труда обхватить его ногу чуть ниже колена. Если бы не движение лёгких и биение пульса, он решил бы, что тащит на себе труп или соломенную куклу. И всё-таки, этого веса было достаточно, чтобы в два раза замедлить шаг. К середине дня Саша успел сделать с десяток остановок. Он вымок насквозь, сердце стучало куда чаще положенного и щекотно подрагивало в груди. Он больше не дышал. Он захлёбывался горячим, вязким как кисель, воздухом. Привычное, но от того не более приятное чувство. Заслужив перерыв, Саша допил воду, горячую, пропахшую йодом. Теперь он мог идти дальше. Он и без того пошел бы дальше. Он умел пытать себя усилиями до тех пор, пока не задохнётся последняя мышца в теле. Но ему стало легче. Намного легче. Наступило худшее время дня. В худшее время дня лучше не ходить. Лучше вообще не двигаться, попытаться уснуть. Но вокруг не было тени. Саша выбрал место, сдвинул часть раскалённого песка, положил Ухо и лёг рядом с ним, снял плащ и укрыл их головы. Ему хотелось понять, осталась ли ещё вода. Он вытащил другую, чужую флягу и потряс. Она не была пустой, но… Со второй попытки Саша выдернул пробку. На ладонь ему высыпалась щепотка сухого рыжего песка. «Откуда там… Песок взялся?» Пару секунд он провел в недоумении. — Ты… Он стиснул кулаки и впился взглядом в спящего идиота, который, пропустив пару порций рвоты, вместо воды заправился спиртом и, кажется, был страшно доволен собой! — Ты! Саше захотелось придушить его. Но, казалось, этого он и добивается! «Не дождёшься!» И тут до него дошло, что Ухо уже давно не подавал признаков жизни. Он был бледный и, кажется не дышал. Саша понял, что, может быть, лежит рядом с трупом. Трупы он видел и не раз. Но приятнее от этого не становилось. Он робко коснулся бледной шеи и почти сразу нашел пульс. Ненормально резкий, частый. Саша выдохнул с облегчением. Он смог уснуть. Или, скорее, побредил несколько часов, очнулся, когда чуть похолодало и продолжил путь. Саша был уверен, что его усилия не напрасны. Он столько раз встревал в передряги и оставался в живых, что почти уверовал в собственное бессмертие. Единственный вопрос был в том, сколько придётся идти. Иногда это был день. Иногда — неделя. Иногда и того больше… Он надеялся только, что на этот раз всё закончится поскорее. Не для него. Для него, пожалуй, нет никакой разницы. Добравшись до Чайкино, он снова отправится в путь. Но какое бы чудесное заклятье не охраняло его от смерти, Саша вовсе не был уверен, что оно работает и на людей вокруг. Поэтому он молился, сам того не понимая. Молился своей удаче. Молился своему мечу. Молился о чуде. Перед глазами плыли чёрные пятна. Мигали столбы. Бежали деревья, плотно прилипшие друг к другу, и шуршали листьями. Слышались пьяные разговоры. Иногда Саше удавалось очухаться и вспомнить, где он и куда идёт. Он забывал смотреть на компас. Когда его плечо аккуратно задел слабый поток холодного воздуха, он принял его за очередной глюк. Но тут среди чёрных пятен, пляшущих вальсы, он разглядел одно маленькое, неподвижно лежащее у него под ногами. Это была крупная частица чёрного гравия. Сердце подскочило от волнения. Оставалось только следовать за ветром.