Человек без шеи, с одним глазом

      Ухо проснулся от того, что горлышко фляги ударило ему по зубам. — Пей! На этот раз по-настоящему. На него полилась вода. Чистая. Ледяная. Он подавился, прокашлялся, сделал пару глотков. Было холодно. И темно. С неба сквозь белую дымку прорывался блеклый свет тысяч серебряных огней. — Где… — Я нашёл Оазис. — Ты… Что?! Ухо огляделся вокруг. Глаза у него на лоб полезли. Над ними возвышались острые скалы бело-синего льда, десятки кольев, вырвавшихся из-под земли огромным пучком. Отражая каждую каплю света, они величественно блестели и переливались, ярче звёзд, ярче луны. Их окружал островок чёрного гранита. Больная нога была похоронена в кучке ледяных осколков. Рядом посапывал костёр. — Но это… Это невозможно! — Ухо схватился за голову. — Наверное, ещё сплю?.. Ай. Саша ущипнул его за руку. — Возможно, невозможно… Какая разница? — Следы… На песке виднелись ряды кругловатых вмятин. — Повсюду. Есть и свежие. Тут были люди и, думаю, они ещё вернутся. Его голос звучал совершенно обыденно, скучно. И правда. Случайно наткнуться на крошечный ледяной островок среди тысяч и тысяч километров песка… Разве это сложно? Верблюд, у которого есть имя — вот что заслуживает удивления! — Ты… Знал, что найдёшь Оазис? — Не совсем… — То есть как это, «не совсем»? — Ну… Я знал, что что-нибудь случится. Может, меня найдут другие люди. Может, я найду чью-то разбитую телегу с запасами воды. Может, найду город, которого нет на карте. Или заблудившегося верблюда. Да мало ли… — И часто с тобой такое происходит? Саша пожал плечами. — Раз в месяц, может… Иногда реже. — Ты — волшебник?.. — Не думаю. Просто удачливый. Ухо ещё раз восхищённо и испуганно оглянулся по сторонам. Он почти забыл о боли. Он не мог поверить, что всё на самом деле хорошо! Что он, возможно, вернётся домой… И, может быть, даже не с пустыми руками! — Ты спас нас! — Он вгляделся в скучающие чёрные глаза. — Спасибо. Саша тут же отвёл взгляд. Похоже, он был из тех, кто не говорит «спасибо», но и сам благодарностей никогда не получает. Он вывалил у костра всё, что у них осталось съедобного. — Лови. Ухо поймал маленькую синюю баночку. Открыл и улыбнулся. — Ты чего? — Это подарок. Приятно открывать подарки. — Подарок, значит… А почему — чеснок? Ухо повертел в руке один из зубчиков и снял с него шелуху. — Всегда хотел попробовать. — У вас в городе что, чеснока не бывает? — Бывает иногда. Но мне просто нечего на него обменять. Знаешь, мы с ребятами всё детство пытались стащить его из лавки. Я на стрёме стоял, Трёшка на полку лезла, за банкой. Маленькие со стороны наблюдали. А Шарики выпрыгивали с копьями и нас пугали. И так каждый день. Это была игра. И им скучно было без дела сидеть, и за нами присмотреть было некому. Знаешь… Это неприятно, когда ты слишком маленький для настоящей работы, а родителей уже нет. — Ухо задумался на секунду. Затем протянул баночку Саше. — Угощайся. У сухого чеснока был свой очень резкий, кисло-солёный вкус. Он хрустел и лип к зубам. Его хотелось всё больше и больше. Ухо осмотрел облупившуюся синюю краску и его взгляд в очередной раз зацепился за потёртую надпись. — А всё-таки интересно… Что такое это «Сегтапу»? Саша нахмурился. — Ну-ка дай-ка сюда. Он вгляделся в надпись. — Ты кириллицей читаешь, а надо латиницей! Никакое это не «Сегтапу». Это «Germany»! Германия, то есть… Страна такая была, «Германия». Хорошая, говорят, страна. — А ты откуда знаешь?.. «Дай угадаю. Не моё дело?» Но Саша почему-то ответил, и на удивление спокойно: — Меня мама научила английскому. У меня дома все знают английский. — Но… Где этот твой «дом»? А! Точно… Я же обещал. Молчу! — А ты хочешь знать? — Ещё спрашивает. Со мной в жизни не случалось ничего интереснее, чем ты! Саша мешкал. Ему как будто хотелось рассказать, очень хотелось! Но что-то его останавливало. Наконец он спросил: — А что случилось с твоими родителями? «Понял. Хочешь устроить справедливый обмен?» Ухо поморщился. Они не говорили о родителях. Говорили о чём угодно, но родители находились под негласным запретом. — Долгая история. Но, кажется, Саше впервые стало интересно. — О ком ты бормотал? Кто этот человек с колючим лицом? Ухо вздрогнул. «Что ж за проклятье такое? Даже во сне не затыкаюсь!» Он не помнил, что ему снилось, но знал точно, о ком идёт речь. — Не знаю. — Думай лучше. Ты говорил, что хочешь пойти с ним. Просил остаться. — Может быть. Мало ли что в бреду почудится? — Это был твой отец? Он замер. И немного погодя прошептал: — Откуда ты знаешь? — Знаю, и всё тут. Повисла недолгая тишина. — Он был хороший? Сашкин голос звучал теперь тише, осторожнее. Ухо кивнул. — Я не очень много о нём помню. Но он научил меня писать и считать. Кажется, он был добрым. — Что с ним случилось? — Это долгая история. И неинтересная. Я бы даже сказал, скучная. Но Саша смотрел на него выжидающе. Ухо запрещал себе вспоминать. Ему уж точно не хотелось делиться этой историей. Но он чувствовал себя обязанным. В конце концов, его только что спасли. — Мама умерла, когда меня рожала. — Что было не так уж удивительно. Он лично знал не так много женщин, переживших роды. — Остался только папа. Но он был посевником и не мог сидеть со мной долго. Я ждал. Однажды он пришел очень поздно с перебинтованной ногой. Потом бинты содрал. Рана начала гноиться. Он не вставал с кровати. И никого вокруг не узнавал. От еды и воды отказывался. Он уже тогда был не очень живой. Только лежал и… Думаю, ему было очень больно… Ухо не заметил, как начал терять контроль над голосом. Ему вспомнился отец, бледный, желтоватый, онемевший и обезумевший. Он лежал лицом к стене и покачивался, поджав ноги, обняв себя за плечи. Иногда изо рта у него вырывалось глухое и болезненное «А… А…». Он приходил в себя только, когда приносили отвар из красной травы, и жадно глотал его, прежде чем снова впасть в беспамятство. — Я боялся его. Не узнавал. Раньше он так хотел проводить больше времени с папой… Но теперь ему хотелось убежать, спрятаться, только бы не видеть и не слышать это полуживое. — Мне хотелось, чтобы всё закончилось… А когда всё закончилось, ему сказали, что о мёртвых нужно забывать как можно быстрее. Он постарался. И как будто даже забыл. Это была обычная история. Ухо раньше никому и никогда её не рассказывал. И только сейчас понял, что ужасно скучает. И что до сих пор чувствует себя виноватым. Это было странно. Неправильно. Кто-то из его знакомых потерял родителей ещё раньше. Были те, кто потерял их совсем недавно, а не десять лет назад! Были те, чья смерть была куда медленнее и трагичнее. Он не должен был грустить. Не должен был жаловаться. — А потом… И уж тем более не должен был плакать. Ухо отвернулся. Ему хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю. Саша не очень здорово понимал чужие чувства. Но этого он не мог не понять. — В смысле… Это было давно. Да и какая теперь разница? Он поспешно вытер щёку рукавом. Саша не изменился в лице. Догадаться, что он думает, было чертовски трудно. — Мне жаль. Кажется, так люди говорят?.. Знаешь, я видел мёртвых людей. И полумёртвых тоже видел. Они бывают по-настоящему страшные. Думаю, твой папа сам себя бы испугался. Ухо кивнул немного удивлённо. В последнюю очередь он рассчитывал на понимание. Саша опустил голову, о чём-то задумался. Затем заговорил снова. — Мой дом — Город Императора. — Что?! — Наверное. Не уверен. Но, думаю, так и есть. Про Город Императора не знали почти ничего. Знали только, что он существует, что он закрыт для посторонних и что попасть туда можно только на поезде. Ходили слухи о том, что он населён чертями или железными людьми. Что он заполнен водой, а на дне растут золотые деревья. — Это совсем другое место. Оно не похоже на Юг или Север. Там никогда не бывает холодно или жарко. Дома очень высокие. Из труб течёт чистая вода. Еды много… И очень разной. Все ходят в чистой одежде. Там живут… Здоровые люди! Совсем здоровые. Не такие, как мы. И в парке есть Чайка. — Он улыбнулся, слабо, еле заметно. — Я очень любила сидеть рядом с ней. Если задуматься, Саша без труда мог сойти и за девушку. Правда, чуть странноватую… — Ну вот, опять. С чего вдруг «любила»? — Не твоё дело! — Ты разве девушка? — Нет! — Тогда почему? Если это важно, я клянусь никому не рассказывать. — Ты смеяться будешь. — Не буду. — Поклянись. Ухо положил руку на сердце. — Клянусь не смеяться. — Расскажешь кому-нибудь, и я тебе язык отрежу. — Договорились. Саша вдохнул. — Я… не парень. Да я и не девушка совсем. Я… чёрт его знает, что такое. По мне это с рождения было неясно. Понимаешь? Ухо кивнул. Ему трудно было представить, что «там» может быть непонятного. Но на юге люди рождались с недугами и постраннее. — Мама меня решила воспитать, как девочку. У меня платья были красивые. И длинные волосы. И игрушки. И книги… Очень много книг. Мне не нужно было ни с кем спорить или драться. Я просто была с мамой. — Тогда почему ты здесь? — Одноглазый. — Саша поёжился. — Мне тогда дали фотоаппарат. Это такая коробка, которая рисует то, что видит. Правда, в чёрно-белом. Дождь шёл… Одноглазый нашел нас с мамой между домов, и… — Он изобразил тот же жест: рука, отрывающая голову. — Она была не такая, как я. Она была… Здоровая. Она могла прожить ещё сто лет. Она была… — Он запнулся. — Кажется, мой палец скользнул к кнопке. Так появилось его фото. — Он достал пожелтевшую, сложенную бумажку. — Я убежала. Взрослые говорили идти к Чайке, если случится беда. И Чайка прочла мою память. Когда подошел Одноглазый, она закричала. Так громко и печально, что люди вокруг начали плакать. Одноглазый остановился, всего на секунду… И снова погнался за мной. Меня спас незнакомый мужчина. Он назвался моим настоящим отцом. Я пыталась сбежать, но скоро поняла, что он говорит правду. У него, как у меня, было по четыре пальца на каждой руке, а на животе — огромная родинка. Он увёз меня на Север, в пустой железный дом. Он оставлял меня одну очень надолго. Оставлял еду уходил. И целым дням не было… ничего. Кажется, слово «ничего» казалось ему самым страшным словом на свете. Хуже Одноглазого, хуже смерти. — Совсем ничего. Я пыталась выходить на улицу. Всего на пару минут. Потом очень болели лицо и пальцы. С собой у меня была одна книга. Очень скоро я выучила её наизусть. Главный герой оказался в тюрьме из-за одного мерзкого человека. Он просидел там очень долго и хотел покончить с собой, когда у него появился шанс сбежать. Оказавшись на свободе, он посвятил свою жизнь мести. А я всё смотрела на метель за решёткой окна и думала об Одноглазом… Я царапала буквы камнем на стене. Бегала из угла в угол… На час каждый день включали какой-то мотор. Всё тряслось, шаталось и гудело. Я пряталась под кроватью. Было страшно. Очень. Но потом мотор перестали включать… И я поняла, что ужасно по нему скучаю. Раньше, когда было тихо, я могла радоваться тишине. Но теперь каждый час дня был одинаковым. И так долго. Очень, очень долго… Совсем, совсем ничего! Он уставился в землю глазами, полными ужаса. — Четыре года. Четыре года полного ничего. Когда убили маму, мне было восемь. Мне было двенадцать, когда папа исчез. Еда закончилась. Я ушла из дома и бежала очень долго. Рядом с разрушенным зданием нашла вот этот осколок. — Саша провёл рукой по тыльной стороне меча. — Сожгла кожу ветром. Уснула в чьей-то кибитке. А когда проснулась, оказалась здесь… Слово «здесь» вызывало у него немалое отвращение. — Здесь… Так горячо… Каждый день, в любое время года. И люди здесь… Отвратительные. Больные. И ужасно пахнут. Голодают. Живут, как крысы. И теперь я понимаю, что я один из вас, и что домой мне уже не вернуться. Мне там не место. И здесь я быть не хочу. Когда мама умерла, жизнь закончилась. Теперь мне нужно одно — отомстить Одноглазому. Но я не знал точно, где его искать. Признаться, я не очень умный… Я знаю только, что Город Императора — это на Западе. Поэтому и шел на Запад. Надеюсь, Одноглазый всё-таки встретится мне на пути. Так было бы проще. Он пробежался глазами по насечкам на мече. — Я считаю, сколько мне лет. Смотрю, когда люди начинают собирать урожай. Сейчас мне, кажется, девятнадцать. Ухо слушал внимательно. И поймал себя на том, что верит. Верит каждому слову этого безумия. — Но… почему-ты решил, что ты вдруг больше не девушка? — Когда я попал сюда… волосы пришлось срезать. За хорошую одежду здесь и прибить могут. Книги?.. Да куда ж там… А драться нужно постоянно. Либо ты, либо тебя. Я стал выглядеть… По другому. Он закатал рукав и впился взглядом в свою руку. Длинную, сильную, покрытую редкими чёрными волосами, усеянную десятками мелких шрамов. Один крупный, свежий шрам — на ладони, от сражения с крабом. Тыльная сторона кисти, там, где её не прикрывала одежда, была спрятана бронзовой коркой загара. В общем, самая обычная рука, ничем не примечательная. Но Саша явно считал её чем-то страшным, омерзительным. — Просто глянь на это. И на это… — Он коснулся родинки, заползшей ему на щёку. — Девушки… Они красивыми быть должны! А я? Красивый, что ли? Вот я и решил, что я больше не девушка. «Девушки? Красивыми?.. Да ещё и должны? С чего это вдруг?» — А какими должны быть «красивые» девушки? — Ну… Они должны быть невысокие. Худые, но не слишком. Аккуратные. Со светлой кожей и длинными-длинными волосами. А ещё… Ну, этого не объяснить! Их просто нужно увидеть. Когда ты увидишь такую девушку, ты сразу всё поймёшь. Он снова улыбнулся, как будто вспомнил о ком-то. — Мама была очень красивая. В детстве у меня получалось притворяться похожей на неё. Только нужно было носить варежки и длинный воротник, чтобы руки и родинку не было видно. Мама всем говорила, что я постоянно мёрзну. А мне было жарко. — Ты поэтому родинки стыдишься? — А что, мне ей радоваться что ли? — Не обязательно. Но стыдиться-то её зачем? Она часть тебя. Ты её не выбирал, ты с ней родился, с ней, наверное, и умрёшь. И ничего не поделать! Здесь у каждого есть какая-нибудь причуда. Но мы не унываем. Удобно, думаешь, с такими ушами? Не очень. Но какого б мне жилось, если б я каждый день думал: «За что, за что такое наказание!»? Не очень! Лучше однажды увидеть своё отражение и сказать: «Ну что ж! Это — я». И жить себе дальше. Мне папа «красивых людей» объяснял совсем по-другому. Он говорил, что красивый человек — это такой, на которого смотришь и радуешься. Я поэтому всегда считал себя очень красивым. Когда люди видят меня, то думают: «Вот мне пришло письмо или посылка» и радуются. А если не будет посылки, то будет интересная история. Поэтому я красивый: я приношу людям пользу. Трёшка красивая, потому что сильная и всегда поддерживает друзей. Я считаю, что ты тоже очень красивый. Как парень или как девушка… Потому что ты меня спас. Ухо аккуратно взял его за руку, за ту, на которую Саша только что косился с отвращением. Саша напрягся, но сопротивляться не стал. — Хотя не обязательно кого-то спасать, чтобы быть красивым. Ты красивый просто потому, что ты — это ты. И руки у тебя красивые. И родинка эта дурацкая — тоже. Почему бы и нет? Его рука расслабилась, потяжелела. А на лице появилось ошарашенное, до глубины души смущённое выражение. Ухо скрестил пальцы, его, тонкие, как спички, и Сашкины — широкие, со спичечный коробок. — «Здесь», наверное, никогда не будет так здорово, как у тебя дома. И такого человека, как твоя мама, здесь тоже нет. Но ты не должен умирать вместе с ней. Честное слово, здесь тоже бывает весело! И здесь тоже есть люди… может, не идеальные, но очень хорошие. И я знаю, ты их уже встречал. Может быть, дашь им шанс?