Человек без шеи, с одним глазом

      Они начали кричать. Но, кажется, в этом не было большой необходимости: их и без того заметили. К Оазису подъехала кибитка, сцепленная с телегой, запряжённая тремя высокими и на редкость спокойными верблюдами. Одним из них управлял высокий человек, чьё лицо и тело скрывала широкая мешковатая одежда. Человек спустился на землю, подошел ближе и стянул платок с лица. Это была женщина. Немного за сорок, явно потрёпанная жизнью. Её мраморно-бледное лицо было испещрено мелкими морщинами, кожа искалечена розоватыми ожогами, там, где её касалось солнце. Волосы седые, сухие, белые-белые торчали растрёпанным пучком. Кроваво-красные глаза с полноватыми веками смотрели пристально, устало и любопытно. К подбородку свисали два клыка: один — целый, другой — обрубленный. Из-под плаща торчал… Хвост. Длинный, тонкий хвост, обмотанный тканью. — Что вы забыли здесь в такую погоду? Ничто сейчас не могло обрадовать их сильнее, чем другой человек, живой, настоящий! Пару секунд они молчали, не зная даже, с чего начать. — Вы та женщина из легенды! — Крикнул Ухо и тут же прихлопнул рот рукой. — Ой… Простите, пожалуйста. Это было грубо. — Извинения приняты. — Женщина улыбнулась, обнажая ряды кривых, желтоватых клыков. — Я привыкла к туристам. Её губы тут же сомкнулись, мгновенно и неестественно. То, что должно было стать дружелюбной улыбкой, выглядело на редкость жутко. — Вас подвезти, или вроде того?.. — Да! — Да, пожалуйста! Мы потерялись, и потом Змеюка, и молния, и потом… — У нас нет верблюда. — Это я и так вижу. Что с ногой? Ухо убрал лёд в сторону, стянул повязку. Стопа по-прежнему загибалась не в ту сторону, кость выпирала шишкой, а отёк не спадал. — Плохо. Нужно вправить. — А вы умеете? — Вам повезло. Моя жена — ведьма. Она улыбнулась снова, на этот раз гордо, по-настоящему. — Ваша… Жена?.. Саша почему-то смутился. Женщина глянула на него непонимающе. Потом как будто догадалась. — Многие считают, что брак вреден для ведьмы. Но, уверяю вас, Mi amor в своём деле не имеет равных, со мной или без меня. — Миамор?.. Её так зовут? — Не понял Ухо. — Её имя — Сеча. Но она — Mi amor. Саша, кажется, понял и от этого только сильнее смутился. — История о ней умалчивает, не так ли? — Продолжила она с обидой. — Когда люди Ручкина атаковали меня, я была моложе и слабее. Справилась только с пятью. — Она схватила копьё с железным древком и крутанула его с такой ловкостью, что поверить ей было легко. — А их было десять. Мне сломали два ребра. Я провела день в агонии, не могла пошевелиться. Но Mi amor нашла меня и выходила. С тех пор мы были неразлучны. Кончиком копья она подцепила ручку потёртого чемодана, заваленного тряпками на дне телеги, и притянула к себе. — Мне, честно, неловко… Я много слышал о вас от торговцев, но до сих пор не знаю, как вас зовут. — Моё имя — Майлым. Это значит «Обезьяна». Что насчёт вас? — Я Ухо. — Он коснулся ушей, как бы поясняя. — А это Саша. Саша вздрогнул и уставился на него со злобой и испугом. — Кто? — Ну, Саша, — продолжил Ухо. — Александр… Канарейкин. — Чей?.. — Да ничей. Это… М-м-м… Как его? А! «Фамиля» такая. — Ясно, — протянула Майлым с выражением: «Ни черта не понимаю». Если бы взгляд мог убить, Ухо уже умер бы. Долгой и мучительной смертью. Он глянул на Сашу с улыбкой. — Не благодари! В чемодане оказалось с десяток маленьких баночек, наполненных разноцветными жидкостями, бинты, марли, верёвки и мешочки… Майлым открыла одну из баночек с чем-то прозрачным, обмакнула в неё иголку. — Нужно обезболить. Саша покосился на неё с подозрением. Она воткнула иглу в щиколотку. Пару секунд спустя боль исчезла совсем. И холод исчез. И нога… Нога тоже исчезла! Онемение поползло вверх и остановилось только дойдя до колена. Теперь всё, что ниже, казалось неживым, несуществующим. — Работает? Ухо кивнул. — Ты. Держи вот здесь. Прижми как следует, чтобы не дёргалась. Саша прижал больную ногу к земле. Майлым взялась за ступню и аккуратно потянула её на себя. Послышался негромкий щелчёк: кость встала на место. — Готово. Поднимай. Она взяла Ухо за руку и попыталась поднять. Саша, немного растерянный, повторил за ней. Секунду спустя Ухо упал, крепко приложившись головой о камень. — Пусти! — Крикнул Саша. Майлым вцепилась в его запястье и пристально его рассматривала. Саша тщетно пытался вырваться. Затем выхватил меч. Майлым скосила глаза к лезвию, тычущему ей в переносицу. — Приношу свои извинения. Она отпустила. Саша отпрыгнул и попятился, не опуская меча. — Я видела мужчину с руками, такими же, как у тебя. — Вы… видели моего отца? — Полагаю, видела. Я говорила с ним лишь однажды. Но мои родители знали его, как хорошего книжника. Когда они не вернулись из путешествия, твой отец хотел утешить меня и подарил его, — она достала из кармана крошечный камешек, сияющий серебром. «Ледяное огниво!..» — «Там, куда я иду, мне эта вещь не понадобится» — так он сказал. Думаю, он шел на Север. С тех пор я его не видела. Он жив? Саша опустил меч. — Не думаю… Не знаю. Я почти ничего о нём не знаю. Он был таким же, как вы?.. — В каком-то смысле. — А что делают… «книжники»? — Путешествуют по миру и собирают тексты людей прошлого. Иногда — людей настоящего… Мы ищем знания. Храним и передаём. Раньше нам помогал Император, а мы взамен отдавали ему карты городов. Книжники — единственные «посторонние», которых пускали когда-то в сам Город Императора. Мне там побывать не удалось… Но мы больше не нужны его величеству. Поэтому нас стало меньше. — Она зловеще улыбнулась, оставив глаза широко раскрытыми. — Ручкин торговал и со Стражами Императора. Когда Чайка озвучила свой приговор, мне вернули все книги, кроме одной. Кроме дневника моего дедушки. Он собрал сотни карт со всего материка. Хотелось бы мне вернуть и их… — А что случилось с Ручкиным?.. — спросил Ухо, потирая затылок. Ему очень хотелось услышать историю целиком, чтобы в следующий раз ничего не придумывать. — Чайка приговорила его к году каторги на Севере. Но он, бедняга, до сих пор не вернулся. Она говорила с искренним сочувствием. — Почему «бедняга»? — Возмутился Саша. — Он был той ещё тварью! Он заслужил умереть! — Я так не думаю. Он был отнюдь не худшим из людей, что мне довелось узнать. Но никому из них я не желаю смерти. Большинство из них — не злые. Просто не очень умные. И все, все до одного глубоко несчастны. Это была… новая мысль.       Оазис добродушно сиял, прощаясь с путешественниками. Ухо и Саша сидели рядом на телеге и не разговаривали. Они смотрели на белую женщину с обезьяньим хвостом. Смотрели, как верблюд беспрекословно подчиняется каждому её движению. Слушали, как она поёт. Это была песня на незнакомом языке. Тихая песня. Тонкая. Протяжная. Вплетаясь в зловещую тишину пустыни, она цеплялась за сердце и держала мёртвой хваткой, увлекая за собой. И сердце наполнялось тревогой. И печалью. И задыхалось от томительной, невыносимой красоты. Песня рассказывала историю. В ней было восхищение и боль от несправедливости, и чья-то незримая, тёплая забота. Может быть, именно так звучал крик Чайки?.. Ухо смотрел, как играет лунный свет в белых волосах. Как держат осанку сильные, измучанные плечи. Как аккуратно, ласково касаются поводьев ловкие, длинные пальцы. Он тут же всё понял. А ведь Саша был прав, абсолютно прав! Обернувшись, он увидел на Сашкином лице точно такое же заворожённое, по-дурацки восхищённое выражение. Ухо спросил: — Скажи… Так они выглядят… Красивые девушки? И Саша протянул, не отрывая взгляда: — Да… Но тут же опомнился. — Нет! Совсем не так! То есть… Он уставился в землю. Кажется, в голове у него что-то безвозвратно сломалось.