Человек без шеи, с одним глазом

      И Ухо начал выздоравливать. При чём, от таких болячек, о которых даже не догадывался. Две недели спустя у него перестала кружиться голова при попытке встать с кровати. Стало легче дышать. Намного легче. Он не помнил момента в своей жизни, когда дышал также легко. Он стал больше есть. В Чайкино еда была чуток разнообразнее и в десять раз вкуснее. Даже триклятые лепёшки из хорошей, не «замученной» муки! К ним шла иногда какая-нибудь зелень из теплицы, или бульон из мясных обрезков. И всё за относительно скромную цену. — Ты ходишь? Ухо уже просто устал вздрагивать. — И тебе, Саш, доброе утро. — Ты ходишь? — повторил он уже медленнее. — Ведьма сказала, ты сможешь ходить через две недели. — Ведьма сказала «может быть» и «если повезёт». — Так ходишь или нет? — Хожу понемногу. Ухо дотянулся до костыля. — А сам? — Саша подозрительно прищурился. Ухо улыбнулся. — Вот пристал! Ну хочешь, сам похожу. Покажешь мне площадь! А то я её так вблизи и не видел. От поисков отдохнёшь. Он хотел опереться о Сашино плечо, чтобы сделать первый шаг, но Саша отшатнулся. В общем, как и всегда. — Прости. Всё время забываю. Саша помешкал. Но всё-таки протянул руку. — Держись. Чайкино отличался от города без имени. То есть как, отличался? Сходство у них, по большому счёту, было одно. И то и то называлось «город». И там и там жили люди. Вот только если в городе без имени людей жило чуть меньше сотни, в Чайкино их было больше трёх тысяч! — Три тысячи человек! — Размышлял Ухо, ковыляя вдоль переулка, по которому бегали дети. Настоящие дети! Он детей не видел с тех пор, как сам был ребёнком. И собаки. Тощие и ободранные, но всё же живые! В городе без имени никогда не было собак. — Три тысячи! И ведь кто-то заморочился, посчитал! Это значит, что… Допустим, у нас живёт сто человек. А тут… Как триста, только в десять раз больше! Ты можешь себе это представить?! — Могу, — выдавил Саша с равнодушием и раздражением. Виды многолюдных улиц явно его не впечатляли. Дома здесь были другие. И ни одного заброшенного! В каждом кто-нибудь жил и работал! У всех домов стояли заборы. И у всех домов были двери! В городе без имени дверей почти не было. Во-первых потому что доски — это дорогое удовольствие. Во-вторых потому что запираться смысла не было. Воровать никто не станет. Ну стащишь ты что-нибудь, а дальше? Тебе это «что-нибудь» ни продать, ни использовать по-человечески. Ведь все друг друга знают! Да и нечего было воровать. Здесь люди отдыхали. Несмотря на то, что время было прохладное, рабочее! У дороги понаставили каменных скамеек, на которых взрослые дремали за кружкой горячительного, наслаждаясь остатками мягких, безобидных солнечных лучей. «Неужели все болеют?.. Дела же доделывать придётся днём!» Кто-то с разбегу врезался в него и обнял за ногу. — Ты тонкий. — Знаю, — согласился Ухо и потрепал Кусь по голове. — А вот он Соня, — она указала на мальчика, чуть старше неё. С такими же чёрными, жёсткими волосами. Соня шёл медленно. Глаза у него слипались. — Ему зуб выдёргивали. Помнишь, ты кричал? — Помню. — Соня погладил щёку, пытаясь сосредоточиться. — Не бегай, а? А то снова что-нибудь сломаешь. А мне снова к Ведьме тебя вести. Я вот не бегаю. И ты не бегай. — Ты не бегаешь, потому что не можешь. Если б ты мог, ты бы тоже бегал! Соня за плечи мягко оттащил Кусь в сторонку. — А вы не местные, что ли? Чего-то я раньше вас здесь не видел. — Вот только приехали, город смотрим, — объяснил Ухо. — Точнее, я смотрю, а этот ворчит. У этого свои дела. — «Приехали»? «Только»? Сонины глаза на секунду расширились. Всё-таки погода для путешествий совсем не подходящая! Но, похоже, сил на настоящее удивление у него просто не было. Поэтому он сказал только: — Бывает же. На суд смотреть идёте? — А что, сегодня суд будет? — Да у нас что ни день, то суд. Постоянно кто-нибудь на кого-нибудь в суд подаёт, а потом неделю ждёт очереди. Только вам бы поторопиться. Там наверняка уже народу тьма. Ничего видно не будет. Раздался грохот. — Травка! Все приковали глаза к телеге, колесо которой под весом очередного мешка отскочило и катилось теперь восвояси. Из-под осевшего дна доносился скулёж. Подойдя чуть ближе, Ухо разглядел голову тощей рыжей собаки с чёрными пятнами под каждым глазом. Кажется, её придавило. Хозяин телеги стоял теперь в растерянности. Потом пожал плечами. — Всё равно это старьё пора было выкидывать. — Что вы наделали! — закричала Кусь. — Я что, виноват что ваша шавка спит где ни попадя? Сама виновата! — Вытащите её! Она же плачет! — Я не волшебник. Я эти мешки час стаскивать буду. Ждите! И ты жди! Он глянул на собаку, по-прежнему скулящую. — Нам нужно ведро… Два ведра. — И палка, — согласился Саша. — Длинная и покрепче. У вас такой нет? — Я видела! — откликнулась девочка с глазками в кучку и выпирающим лбом. — Сейчас принесу! — А у меня есть вёдра! Кусь убежала вместе парой других детей. Трое уже тащили длиннющую толстую доску, явно не ничейную. Саша покосился на неё, потом на телегу. Вынул меч и рассёк на две части. — Сгодится. Кусь и компания вернулись с кучкой вёдер: пластиковых, жестяных, деревянных. Пластиковые и жестяные были старые, ещё от Людей Прошлого. Деревянные — новые, только сколоченные. Они казались самыми крепкими. Ухо взял два деревянных ведра, одно кинул Саше, другое не выпускал из рук. Саша подтащил часть разрубленной доски и положил на ведро так, что длинный её конец повис в воздухе, а короткий застрял под осевшим дном телеги. Получился рычаг. — Готов? Ухо кивнул. Саша надавил на доску, проверяя, не сломается ли? Доска ломаться не торопилась. Тогда он запрыгнул сверху, чудом удерживая равновесие. Длинное плечо рычага под ним шаталось и ёрзало, опускаясь медленно и неохотно, а угол телеги также медленно и неохотно поднимался. Когда доска, наконец, угрожающе затрещала, он поднялся ровно настолько, что Ухо сумел просунуть под ним второе ведро. Саша спрыгнул. Телега теперь стояла почти прямо и перепуганная Травка, не медля ни секунды, выползла на свободу. Шатнулась. Соня подошел и, поднапрягшись, поднял её на руки. Он из детей был самым старшим и, видимо, чувствовал свою ответственность. — К Ведьме понесу. Не хулиганьте… Кусь смотрела на Сашу в восхищении. — А может, вы с нами поиграете? Нам как раз играть не во что! Саша смутился. Само это слово — «играть» — было для него странным и непонятным. Он явно не умел использовать воображение или делать что-нибудь понарошку. — Мы сейчас с вами не останемся… Но у меня есть для вас одна игра! Давайте Саша будет вашим генералом, а вы — солдатами? Саша посмотрел на него, как на умалишённого. А детям стало интересно. — Сейчас генерал ищет одного злодея и ему очень пригодится ваша помощь. Да, генерал? Он легонько ткнул Сашу локтем. До Саши, пусть с опозданием, но дошло. Он явно был не в восторге от этой идеи, но вытащил фотографию. — Вы его видели? Дети примкнули поближе, толкаясь, чтобы как следует разглядеть. Никому одноглазый знакомым не показался. — Нужно ходить по городу и спрашивать: «Вы видели человека без шеи, с одним глазом?» Понятно? — Пояснил Саша. Дети закивали. Кто-то робко, а кто-то с нескрываемым рвением. — А если мы его найдём, что нам за это будет? — Угощенье, какое захотите, — предложил Ухо. — А когда мы его найдём, то отведём к Чайке? — Уточнила Кусь. — Я сам его отведу, — рявкнул генерал. — Ну, чего встали? — Он задумался, вспоминая слово. — Воль-но! Полпути они прошли молча. А потом Саша замедлил шаг. И вдруг встал, как вкопанный. — Ты чего? Мы ж опаздываем! — Я передумал. Я не иду. — Почему? — Не хочу. — Ты разве не скучаешь по Чайке? Думаю, она будет точно такая же, как та, которую ты видел дома. — Будет. Они все одинаковые. Не хочу я её видеть. — Не хочешь… Или боишься? Саша вздрогнул. — Ещё чего?! — Боишься. Ты сказал, что не можешь вернуться домой, потому что тебе там не место. Думаешь, раз ты не «здоровый человек», Чайка тебя ненавидеть будет? Думаешь, она пыталась спасти тебя, потому что не знала, сколько у тебя пальцев? Думаешь, она умеет считать?.. Саша уставился в ноги. — Она помогает людям здесь, а не в Городе Императора. Она хочет, чтобы и здесь была справедливость. Если Чайка правда такая, как ты про неё говоришь, она будет рада тебя увидеть. Она будет рада, что ты живой. Саша глянул на него коротко и непонятно. Вздохнул. И решительно двинулся вперёд. — Чего стоишь? Сам сказал: опаздываем. Вынырнув из рядов тесных улочек, где жилые дома липли друг к другу, они оказались на площади, там, где на десятки метров вперёд ничто не загораживало потемневшее синее небо. Стало чуть легче дышать. С одной стороны площадь ограждал длинный важного вида каменный дом с треугольной крышей, подпёртой четвёркой гладких колонн. Под ногами, заместо притоптанной рыжей земли появилась твёрдая, шершавая каменная плитка. Ближе к центру она меняла цвет, начиная узор из квадратиков. Большую его часть скрыла притихшая толпа. Она жалась, наверное, к забору, ограждавшему высокий, каменный столб. С его вершины блестело что-то серебряное… Ухо подошел так близко, как только смог. Подпрыгнул на здоровой ноге, и убедился в том, что ни черта не увидит. — Опоздали так опоздали. Ну это ничего. Посмотрим завтра! Саша пристально глядел прямо перед собой. Решался. «Что на этот раз?» — хотел спросить Ухо. Не успел. Саша крепко ухватил его за плечо и поволок за собой, расталкивая людей. Людям это не понравилось. — Подонки! — Ты что творишь?! — А ну стой! Когда столб оказался совсем близко, Ухо очухался от толчков и крикнул: — Ты чего?! Саша ответил тихо, почти шепотом. Но его слова легко угадывались по движению губ. — Я тебе её покажу. Они врезались в забор перед круглым каменным помостом. На помосте стояли семь Стражей императора. Их тела и лица скрывали белоснежные накидки с золотой каймой. Они были совершенно одинаковые: все семеро огромные, с широкими плечами, под два метра ростом. Двое из них сторожили участников суда. Остальные следили за толпой. Трое слева… И двое справа. Эти двое справа смотрелись странно. Неправильно. Как незаконченная мозаика. Им не хватало ещё одного товарища. Казалось, его выдрали, стёрли из идеальной картинки. На высоком каменном столбе стояла клетка из тонких, частых серебряных прутьев. Она была пуста. — А где Чайка? — спросил Ухо шепотом. Саша подтолкнул его, заставляя взглянуть на обвиняемую женщину. Что-то маленькое и белое сидело у неё на голове. — Сейчас она объявит приговор, — прошептал Саша. Маленькое и белое взмыло в небо и остановилось, присев на жердочку серебряной клетки. Теперь Ухо мог разглядеть её на удивление чётко. Маленькую белую птичку со спинкой небесного цвета, с глазами, похожими на синие бусины, как будто невидящими, но при этом ужасно пронзительными. Она запела. Никто не услышал ни звука. Потому что звука и не было. Это было чувство, резкое, всепоглощающее, оно ударило в грудь волной, холодной, как лёд, и горячей, как слёзы, оно насквозь пропитало тело, чтобы сбежать, оставив за собой печаль, болезненную и прекрасную. Секунда. А может, меньше… Ухо вытер щёки, стараясь не отрывать взгляда от этого крошечного существа. И тут услышал шепот. — Я завтра приду. И послезавтра приду. Я теперь всегда приходить буду… Саша говорил не с ним. Он говорил с Чайкой. И может быть, Чайка ему ответила. Она вернулась в клетку. Металлические створки, свисавшие с края столба, захлопнулись, заперев клетку в ящик, серый и скучный. Один из стражей зачитал странным, ровным голосом: — Признать Краснощёкую виновной в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьёй сто пятой Уголовного Кодекса Города Императора, и назначить ей наказание в виде лишения свободы на срок в три года, с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. — Так ей и надо, душегубке! — прошипел кто-то дрожащим от слёз голосом. Ворота открылись. Один из стражей схватил за плечо женщину с красными, прыщавыми щеками и повёл вперёд, второй последовал за ним. Люди расступились, пропуская их. От тяжелых шагов дрожала земля. Внезапно на путь первого стража свалился мужчина. Послышался хруст и громкий крик. Страж продолжил вести заключенную, как ни в чём не бывало. Мужчина не умолкал, в ужасе глядя ну руку, сдавленную, переломленную, окровавленную. Второй страж подошел к нему. Мужчина заметил его слишком поздно, в панике попытался отползти в сторону, кто-то тащил его за ногу, чтобы спасти. Но страж внезапно остановился. Схватил мужчину за шкирку. Поднял одной рукой. Вторую руку прижал к его шее. Мужчина тут же умолк, обмяк. Страж безразлично отшвырнул его, как мешок угля, и пошел дальше, догонять товарища ровным, медленным, смертельно тяжелым шагом. Их движения пугали своей правильностью. Они пугали, потому что были разумными. Но не были живыми… «Тик-так-тик-так»… Ухо тряхнул головой, прогоняя странную мысль. Все скучились возле мужчины, лежащего на земле. Ухо мог видеть его поверх голов. Он больше не кричал. И не корчился. — Не-е болит… — Он отвечал женщине, которая шевелила губами в такт жестам. — Со-всем не болит! Меня вылечили! Он приподнял руку, бледную и розоватую, кривую, как поломанный прутик, дрожащую как лист не ветру. И все увидели своими глазами, как переломы выравниваются, а раны и ссадины затягиваются тонкой, светлой коркой. Мужчина коснулся руки и вляпался во что-то желтое, вязкое, прозрачное. Это что-то жидкими нитями тянулось от раны и опадало на одежду. Женщина, которой он ответил, подняла его на ноги и рявкнула самым серьёзным тоном: — А ну лазойдитесь! Лазойдитесь, дайти плойти! — И часто у вас такое бывает? — спросил Ухо у соседа справа. — На моей памяти раз пятый… Эти ребята правда не видят, куда прут. Они не очень умные. Иногда Ведьмы обманом заставляют их лечить смертельно больных. Главное толкнуть человека так, чтобы его насмерть не раздавили. Это ещё уметь надо! Помню, толкали полумёртвого беднягу с лихорадкой. Он до сих пор хромает, но он хотя бы жив. — Пошли отсюда. — Саша искал способ поскорее выбраться из толпы. — Не нравятся они мне.