Человек без шеи, с одним глазом

Майлым то и дело бывала в городе Медном, чтобы обменять какие-нибудь вещи для лазарета. Когда она в очередной раз разгружала телегу, Ухо решился и спросил: — Вам можно чем-нибудь помочь? Она уставилась на него непонимающе. — Тебе что, заняться нечем? — Вроде как нечем. — А ты к соседям пристань. Баек понарассказывают, может дадут в кости сыграть, или на пьянку пригласят. Этим только намекни! — Нет, вы не так поняли… Выходит как-то неприлично. Я, вроде как, в гостях, а ничего полезного не делаю. Майлым приподняла бровь. — Ты не в гостях. Ты заплатил, чтобы быть здесь, как и все остальные. Бери пример с остальных. Расслабься и пострадай ерундой. Имеешь право. — У нас дома так не принято… Да и… В общем… Не могу я сидеть без дела, пока мои друзья мучаются. — Твои друзья хотят, чтобы ты мучался вместе с ними? Ухо задумался. «Может быть…» Майлым устало вздохнула. И прошептала: — Сеча откусит мне голову, если узнает, что я больными пользуюсь. Ухо чуть наклонился вперёд и прошептал: — Мне тоже. Она слабо улыбнулась. — Не поверишь, насколько мне осточертели эти телеги. Как нога? — Хожу понемногу. — Отлично. Вон три кучи. Та для мешков. В поднос кладём посуду. Только осторожнее, ради бога! Та куча для тряпок. Книги не трогай, с ними буду разбираться отдельно. Ухо кивнул и вытянул один из мешков поменьше, судя по запаху, с землёй. Чуть не свалился. «Тяжело!» Майлым, взвалив на себя два мешка разом, резво потащила их к куче. Тогда Ухо поднапрягся и последовал за ней. — Слушайте… А есть у вас способ заработать по быстрому? — Дразнилка ехать отказался? — Можно и так сказать. Она задумалась. — Ты мог бы продать своё тело. — Чего? — Ну, труп. Посевники у нас трупы разделывают и в поле закапывают, чтобы лучше корень рос. Они покупают у тебя твоё тело, пока ты ещё жив, и забирают, когда умрёшь. Правда ты, во-первых, умирать собрался не здесь, а дома. А во-вторых, вполне здоров. Хотя чем чёрт ни шутит… Сходи, скажи «Я коренной чайковец, через неделю коньки отбрасываю». Может и поверят. — А сколько дадут в лучшем случае? — Расчёт идёт по весу. Так что, думаю, не много. — А ещё что сделать можно? — Хм… В шахте ты долго не продержишься… И в охрану не возьмут… Есть у тебя какие-нибудь особые умения? Ухо задумался. Раньше он сказал бы, что хорошо бегает. Но теперь ему стало ясно, что обогнать он может только своих друзей, таких же истощённых и пришибленных отравленными лепёшками. И сил у него как не было, так и нет. Вон даже мешок еле даётся. — Я читать умею… Майлым усмехнулась. — Тоже мне. Читать тут каждый третий умеет… Что у тебя ещё есть? «Ничего. Совсем ничего!» Он задумался и понял, что у него нет ни одного особенного умения. В нём вообще нет ничего особенного. Ему просто нечего предложить этому городу! Сбоку мелькнула чёрная тень. Ухо чуть тарелки не перебил. «Пятый раз! Пятый раз одно и то же». — О, Саша. Какими судьбами? Майлым сдержанно, но приветливо улыбнулась. Саше безумно нравилось, что его наконец зовут по имени, пусть он никогда бы в этом не сознался. — Как твои солдаты? Помогают с поисками? Он устало пожал плечами. — Прошло всего ничего, а они уже полгорода достали. И даже нашли какого-то одноглазого гончара с тремя подбородками. Я сам ни за что бы так быстро не справился. — Он продолжил с едва различимым сожалением. — Его здесь нет. Я убежусь в этом очень скоро. И уеду. Он посерьёзнел. И достал фотографию. — Вы не видели этого человека? Майлым обернулась и столкнулась взглядом с Одноглазым. Застыла на секунду. И только потом ответила коротко и безразлично: — Нет. Ложь. Ухо был уверен, что видел на её лице тревогу. Она узнала его, точно узнала! Или показалось?.. Саша не заметил ничего. Кивнул и собирался уходить. — Погоди. Ухо не оставлял надежды отвлечь его. — Может, поможешь? — Было бы неплохо. В два счёта мешки разгребём, — согласилась Майлым. Саша замялся. Ему не хотелось отвлекаться от миссии. Но он не мог грубить или отказывать человеку, который его спас. Не отвечая, он взвалил на себя мешок и потащил. Работу прервал злобный, гнусавый голос. — А вот ты где! Ухо шмыгнул за кучу мешков. — Mi amor! Кто потревожил твой покой на этот раз? — Сбежал тут один засранец! — Пациент, — поправила Майлым. — Не важно! Пришел с циррозом, желтый, как солома. Я ему говорю, бросай пить, ложись на осмотр, если шкура дорога! А он с дружками, пади, в кабак умотал! Ухо вздохнул с облегчением. Значит, не по его душу. — Ну и пусть себе веселится! Когда живот раздуется, приползёт как нам, как миленький и заплатит втридорога. Ведьма усмехнулась. Майлым умела двумя словами превратить её злость в злорадство. — Ну-ка… А что это у нас! Майлым загородила телегу и игриво улыбнулась. — Ничего! Ведьма ткнула её в живот и перемахнула через бортик. В руках у неё появилась книга, совсем целая, с жирной надписью на корешке: «Справочник медсе…» Дальше прочитать не получалось. — Ах ты маленькая засранка! Где достала? — Страничка бункер ограбил, вот мне и перепало, — сказала Майлым с нескрываемым довольством. — Это должен был быть сюрприз. Ведьма рассмеялась. И поцеловала её. Саша смотрел на них, не шевелясь. Он шептал про себя: — Так не бывает… Это неправильно! Но в голосе его звучало всё нарастающее сомнение. Ухо так и не понял, чего это не бывает? И что — неправильно? Раздался гудок. Сначала едва различимый, но он становился всё громче и громче, пока всё вокруг, и земля, и воздух, и люди, не загудели тоже, пронизанные мелкой, густой дрожью. Гудение смешалось со свистом и шипением, глухим и частым стуком, когда поезд пронесся над ними, сверкая длиннющим пузом. Порыв ветра ударил по земле, разлетелся пылью, ослепил, сбил посуду, раскидал книги, растрепал волосы. И запах. Душный, маслянистый, как будто сладковатый ударил по носу… От пыли глаза слезились и поезд вновь превратился в чёрное пятно. Ухо зачарованно смотрел ему в след. В Сашкином взгляде читалось явное: «Что я, поездов не видел?» Майлым смотрела настороженно. Крайне настороженно. — Вы чего? — спросил Саша. — У поездов есть расписание, — пояснила Ведьма. — Ещё ни разу такого не было, чтобы они расписание нарушали. Позавчера ушел тюремный поезд. Следующий, торговый, придёт только завтра. А этот лишний. Этот непонятно какой, и чёрт знает, чего ему надо. Майлым по-прежнему смотрела туда, где из-за вереницы жилых домов виднелась станция. Она задумалась. — Закончишь здесь? Мне нужно кое что проверить. — Даже о книгах не позаботишься? Ведьма удивлённо кивнула на беспорядок, в который превратились аккуратно сложенные стопки. — Позже. — Настолько всё серьёзно? Хе. Классика! Идёшь наводить порядок там, где тебя не ждут. — Кто бы говорил. Сама же пойдёшь искать того циррозника. Он идиот. Но мучительной смерти не заслуживает. — Слишком мы долго вместе, а? Ведьма печально усмехнулась и спрыгнула с телеги. Они разошлись по сторонам. Когда Майлым подошла к мешкам, Ухо легонько схватил её за рукав и прошептал: — А с вами можно? — Нельзя. Она угрожающе прищурилась, одёрнула руку и скрылась из виду. Ухо вышел из укрытия и начал собирать в стопку рассыпанные тарелки. Саша молча привёл в порядок стопки книг. — Нет, ну так просто не пойдёт! — «Так» это как? — не понял он. — Тебе разве не интересно, что это за поезд такой? — А должно быть? Поезд и поезд. Мне-то какое дело? — Ты как хочешь, а я иду. — Куда?! Сказали же здесь сидеть! Люди всполошились, повыскакивали из домов. — Вроде торговый… А вроде и не он. — А не рановато? — Что ж имперцам на этот раз в голову взбрело?.. Пару минут спустя Ухо ожидаемо услышал позади шаги. И невольно улыбнулся. — Я тебя не понимаю. Вечно несёшься куда-нибудь, как ужаленный. Саша шел за ним. Неохотно, но уверенно. Станцию ограждала высокая бетонная стена, запятнанная ручейками ржавчины. По верху её тянулась толстая серая труба, чтобы крюком нельзя было зацепиться. У железных ворот толпились люди, кто-то из любопытства, кто-то с телегами и ящиками: вдруг предложат обмен? Но ворота оставались закрытыми. За ними кто-то копошился. За ними что-то тащили. Но никто не выходил. Из толпы показалась знакомая накидка. Майлым оглянулась по сторонам и шмыгнула в дверь одного из домов, прилегающих к бетонной стене. — Ты за ней собрался?.. Ухо задумался. Чайкино явно был таким городом, где в чужой дом без разрешения не входят. Но он привык быть в курсе событий. Он привык знать, что происходит в каждом уголке города в любую минуту. И оставаться в стороне, когда, кажется, случилось что-то важное, в силу привычки казалось неправильным. И даже опасным. — Я осторожно. Хочешь, тут оставайся. Саша раздраженно фыркнул. Но всё-таки пошел за ним. Они перемахнули через низкую калитку в пустой, заброшенный дворик. Подгнившая деревянная дверь была приоткрыта. Ухо осторожно заглянул вовнутрь. Окна были завешаны. Из щелей в брезенте прорывались тоненькие струйки солнечного света. В воздухе поблёскивала пыль. Пылью был покрыт рыжий пол, и только кое-где на нём виднелись дорожки следов, свежих и старых. Следы голых ног, петляющие кругами, успело припудрить. А им поперёк в соседнюю комнату шли свежие следы сандалий. В полутьме виднелся крупный тёмный силуэт. Кресло. А в кресле… — Здравствуйте?.. Никто не ответил. Ухо шагнул вперёд. В кресле сидела старушка, укрытая серой тканью, со ступнями, рыжими от пыли. Её глаза были слегка приоткрыты, а губы изогнуты в полуулыбке. По спине пробежал холодок от неприятной догадки. Ухо поднёс ладонь к её лицу и почувствовал слабое тёплое дыханье. — Живая. Саша кивнул. В соседней комнате никого не было. Только пара пустых кроватей и гончарный станок. Они вошли по очереди. И тут… — Бу! — Майлым напрыгнула сбоку с копьём наперевес. — И что вы тут забыли, бандиты? Она смотрела пристально и очень серьёзно. Ухо не нашел, что ответить. Саша, кажется, перепугался ничуть не меньше. Но вдруг спросил: — Кто эта женщина? — Пациентка. Она была такой с рождения. Перед смертью её брат просил позаботиться о ней. Когда она умрёт, этот дом станет нашим. — Она убрала копьё за пояс. — Вы пришли посмотреть на поезд? Ухо кивнул. — Мы умеем хранить секреты! Точнее, я умею, а Саше просто всё равно. Саша покосился на него с недоверием. Наверное, вспомнил о том, как долго Ухо хранил в секрете его настоящее имя. Майлым устало вздохнула. — То, что я собираюсь показать, не для чужих глаз. И уж точно мне не хочется, чтобы об этом прознали дети. Иначе начнутся большие-большие неприятности. Она сдёрнула брезент, взобралась на бортик кровати и из окна шагнула на улицу. Окно почти вплотную смотрело на бетонную стену станции, полускрытую сухой травой. Эта часть двора была незаметна для посторонних. Дождавшись, пока её догонят, Майлым сдвинула траву. В стене виднелся разлом. Такой, что в него, пусть с трудом, мог пролезть средних размеров человек. Она присела на корточки, вглядываясь. Ухо и Саша подошли ближе. Теперь они втроём, голова к голове, смотрели на внутренность станции. Поезд шипел и брызгал паром. Из его дверей десятками вываливались королевские стражи. Они несли на себе десятки деревянных ящиков разного размера и выкладывали их рядами. Ящиков было столько, что они заполнили собой половину станции. — Это ещё что такое? — прошипела Майлым с презрительным недоверием. — Еда, — ответил Саша. — «Еда»?.. — Так написано: «Еда». — Ты… Говоришь на их языке?! Я только пару слов знаю! — Саша кивнул и продолжил вглядываться в белые таблички с непонятными загогулинами. — Что там ещё написано? — Ничего интересного. «Килька обжаренная в томатном соусе, пятнадцать килограмм», «Мясо птицы сухого копчения, двадцать килограмм», «кукуруза варёная»… И так дальше! — Если ты прав… Этим можно весь город накормить. Трижды. Они и раньше приносили еду, меняли на что-нибудь. Но никогда так много. И ворота всё ещё закрыты. — Может, эта еда не для нас?.. — предположил Ухо. — Может быть, — согласилась Майлым. — Но тогда… для кого? Один из стражей вышел из поезда с гигантским ящиком, весящим, должно быть, как тридцать человек, и с плавной лёгкостью понёс к дыре. Все трое тут же отпрянули от греха подальше. Трава сомкнулась за ними. — Посмотрели и хватит. Эти ребята тупые как пробки, но гостей не любят. — Она посмотрела на Сашу прищурившись. — Откуда ты знаешь их язык? Саша смутился. — Откуда? — Я вам этого не скажу. Майлым посмотрела на Ухо. Наверное, в надежде, что он окажется поразговорчивее. — Что вы на меня смотрите? Я сам в шоке!       Уходя, Майлым остановилась рядом со старушкой. Наклонилась и что-то шепнула ей на ухо. Убрала со лба серую прядь. — Можно с тобой прогуляться? Саша ничего не ответил. Это означало, что он не против. Солнце садилось, улицы становились оживлённее. Люди готовились работать, пока есть шанс. Это незнакомое, бурное оживление сотен, даже тысяч людей до сих пор казалось чужим, пугающим. — Странный ты. Неужели тебе правда ничего не интересно? Ни поезд, ни город, ни люди… — Сам ты странный. Это я тебя должен спрашивать. Таких городов, как этот, десятки! И все как один. Нет в них ничего удивительного. И интересного тоже ничего. Так чего ж ты ходишь, глаза выпучив? Ухо пожал плечами. — Я всю жизнь провёл в одном месте. И думал, что это место, в общем-то, самое обычное. И что все живут точно также, как я живу. И вот я здесь. Здесь люди от болезней лечатся, а не чуда ждут. Едят не когда повезёт, а постоянно и до сыта. И отдыхают… У них на самом деле есть время отдыхать! И тут на меня все смотрят, будто я с луны свалился. Они замолчали ненадолго. — Если ты считаешь, что твой город чем-нибудь необычен, ты и тут глубоко ошибаешься. Таких городов тоже сотни. И твой далеко не самый печальный. Однажды я сбился с дороги и попал в город, в котором жило всего семь человек. У них не осталось ни одного верблюда. Их хлебокорень почти не рос. Всё, что у них было — вода из колодца. Торговцы не знали, что они существуют. — Как ты оттуда выбрался?.. — Пешком. Они отговаривали меня. Просили остаться. Говорили, что я обязательно умру. Но я жив. А они, думаю, уже нет. Точнее, я даже надеюсь, что они умерли. Потому что жизнь в таком месте — грустная, грустная жизнь. Думаю, твой дом показался бы им настоящим раем. Ухо задумался. — То есть, все города одинаковые и печальные… И только Город Императора — единственный в своём роде. Так что ли?.. Он похож на Чайкино? Саша мотнул головой. — Нет. Даже близко нет. Не знаю даже как и объяснить… Имперцы посмотрят на Чайкино также, как чайковцы посмотрели бы на тех семерых бедняг. Ухо криво усмехнулся. — По мнению имперцев, мы тоже слишком несчастны, чтобы оставаться в живых? Саша глянул на него… странно. И задумался. — Да. Точнее, именно так я подумал, когда впервые оказался среди дикарей. Он снова посмотрел на Ухо. Многозначительно. Будто-то что-то английское было написано у него на лбу. — Должно быть, я ошибался.