Человек без шеи, с одним глазом

      Саша застыл, пристально вглядываясь в клочок белой накидки, медленно тающий под завесой толпы. Он тяжело дышал. Его впалые, далёкие глаза, были широко раскрыты. На изодранном лице отразилось удивление. Затем ужас. Затем ненависть. Он выхватил меч. Ухо вспомнил. Вспомнил руку, отрывающую головы. Он вспомнил звук шагов стража, шагов, содрогающих землю своей тяжестью. Он вспомнил человека с площади, чьи кости раздавило в лепёшку. И теперь всё встало на свои места. — Саша, не надо. Стой, я тебя прошу, не двигайся! Саша подался вперёд. Ухо выскочил перед ним и раскинул руки, загораживая путь. Саша смотрел ему в глаза, пристально, не мигая. Ярость вскипала в нём всё сильнее, было ясно: плохо придётся любому, кто посмеет ему помешать. — Прочь, — прошипел он сквозь зубы. Ухо смотрел на него в ответ. — Пожалуйста, послушай! Я не знаю, откуда, но я знаю, точно знаю, в этот раз тебе не… Он не успел договорить. Пинком Саша повалил его на землю. Ещё удар — и тело содрогнулось от отвратительно знакомой, едва забытой боли. Лодыжка. Раздался и тут же потерялся звук шагов: Саша убежал. Рядом останавливались озадаченные люди. Ухо успел забыть, что с головы до пят был измазан кровью и чем-то ещё дурно-пахнущим. — Помочь? Он с трудом разжал зубы и слабо улыбнулся. — Да. Да, пожалуйста.       Когда люди злятся, они обычно не делают ничего умного. Отпнуть — это просто. Так поступил бы любой. Но Саша вспомнил про едва зажившую лодыжку и решил убедиться, что Ухо за ним не последует. Либо он соображал чертовски быстро даже в спешке, даже в моменты ярости, либо… Либо он соображал заранее. Всё то время, что они провели вместе, пока ехали через пустыню, пока сидели у костра, пока гуляли по городу, пока пытались добраться до Чайки… Всё это время Саша думал: если что-то пойдёт не так, куда я ударю? Наверняка он думал так обо всех: о тварях и о людях. Если что-то пойдёт не так, куда я ударю? Где слабое место? Что за печальная привычка! Городские Стражи оставались в городе. Но Человек-без-шеи-с-одним-глазом был не городской. Раз он пытался купить уголь, значит пришел с поезда, и в конце концов вернётся назад, на поезд. И Саша, конечно, знал об этом. Кучка сцепленных металлических ящиков, — вагонов, — хвостом торчала из ворот станции. Вдоль рельсов стражи катали зелёную телегу с трубой. В телегу горожане ссыпали белый песок, а труба, как живая, всасывала его и пересыпала в открытую крышу вагона. Ухо бегло оглядел стражей. «Не тот. И это — не тот!» Их накидки были целы и зловеще поблескивали в ядовито-белом свете вагонных ламп. Ещё двое стражей охраняло главный вход на станцию. Там скрывался остаток поезда, его голова. А значит, если Одноглазый где и спрятался, то только там.       Ухо аккуратно перешагнул деревянную калитку и оказался в пустом, заброшенном дворике того самого дома, откуда они недавно подглядывали за станцией. Завешанные окна, тьма, только луна подсвечивала у него из-за спины. В воздухе висела пыль. Пылью был покрыт рыжий пол. Следы голых ног, петляющие кругами, успело припудрить. Как и следы сандалий Майлым, и его сандалий. А вот Сашкины следы, тяжелые и рваные, отчётливо тянулись поперёк комнаты. В полутьме виднелся силуэт больной. Ухо шагнул вперёд. Больная, кажется, дремала. Как раньше: с приоткрытыми глазами. Теперь её далёкое лицо выражало тревогу, уголки губ опустились. Ухо сделал шаг в след Саше, но тут же худощавая рука вцепилась в подол его майки. Он едва сдержался, чтобы не закричать. — Пустите! — прошептал он. На что больная с новой силой сжала руку. — Пустите, пожалуйста! — повторил Ухо и одёрнул майку. Рука отцепилась и безвольно повисла. Больная обернулась и теперь смотрела прямо на него. Как будто знала о чём-то. «Или кое у кого опять разыгралось воображение», — перебил голос разума, который в последнее время стал особенно громким. — Со мной всё будет в порядке, — прошептал Ухо больной, будто пытаясь успокоить… Её, или всё-таки самого себя? Он высунулся из окна и головой оказался на заднем дворе, где рядом с зарослями сухой травы уже виднелся чёрный силуэт. Саша толкал что-то, упершись ногами в землю: коробками с едой, наверное, уставили все стены станции и дыру ими заслонили. Стоило послышаться шороху, он тут же прошипел: — Убирайся! Ты что здесь забыл?! — Тебя! У тебя хоть план есть?! — Я найду, я убью! Вот и весь план. Ухо спрыгнул с оконной рамы, но оступился и свалился лицом в траву: хоть сустав и остался на месте, нога протестовала против каждого движения. — Сам убьёшься! Ладно крабы. Ладно люди. Но эти… Эти страшнее людей и крабов вместе взятых! — И что ты делать будешь?! На цепь меня посадишь? Я жил ради этого дня! Саша, наконец, пробил себе путь: коробки обвалились, но даже их стук заглушило пронзительное гудение и шипение пара. — Уйди! Он пролез через дыру. — Не дождёшься! Ухо последовал за ним. Ночью станция смотрелась совсем по-другому. Тот же, что и на вагонах, ядовито-белый свет излучали лампы с верхушки бетонных стен. На их фоне даже луна меркла и терялась. Всё вокруг стало серым, каким-то ненастоящим. Головой поезда был огромный цилиндр, утыканный колпаками, опутанный металлическими трубами и балками, похожими на вены. Он извергал гигантские клубы пара, так старательно, будто хотел в них спрятаться. Вдоль вагонов тянулась площадка, окруженная перилами. От неё кое-где отходили ступени. По ним цепочка стражей забиралась в вагон ближе к голове поезда. Белый, белый, белый… И вдруг в свете ламп блеснул бронзовый затылок! Саша сорвался с места и начал красться к поезду, то и дело таясь за коробками. Ухо вздохнул с раздражением, чувствуя, как от страха холодеют руки, и последовал за героем, которому на день приключений явно не хватило. «И как я буду его убеждать?» Это был один из тех редких моментов, когда голос разума готов был работать с ним в команде. Есть ли что-то, что он любит? Что-то, что пугает его, кроме Одноглазого? Может, надавить на жалость? Сказать, что по нему будут скучать. Майлым, Ведьма, детишки? Будут-то будут, но знакомы они от силы пару недель. А тут — битва века! Ну разве сравнишь? Сказать, что Чайка расстроится?.. Он даже усмехнулся про себя. Бред. Сказать, что Саша может жить счастливо и здесь, в Чайкино? Без всяких Одноглазых! Что книги всегда есть в библиотеке Майлым. Что поздно отнекиваться: он уже нашел «своих» людей! Неплохо. Но это долгая речь получится, а времени в обрез. Нужно что-то короткое. Что-то простое. Один за другим стражи поднимались по ступеням и прикладывали ладони к светящейся пластине, от этого двери перед ними разъезжались. Одноглазый оказался в поезде, дверь за ним захлопнулась. Тогда Саша запрыгнул на ступени, и Ухо — за ним, за секунду до того, как ступени сложились, а перила замкнулись, закрывая путь назад. «Высоковато через них прыгать, — подумал Ухо, — но всё ещё не поздно». Он уже придумал, что именно скажет. Сказать нужно было правильно. Правдоподобно. С печальной миной. Ухо дотянулся до Сашкиного плеча и заставил его обернуться, всего на секунду. Он заглянул ему в глаза. — Пожалуйста, не уходи! Ты мне нужен! В точку. Саша тут же изменился в лице. Он совершенно растерялся. Его тонкие губы дрогнули, слегка сжались. Сейчас он уговаривал себя сказать что-нибудь для него неприятное или очень непривычное. — Мне жаль. Он стукнул ладонью по светящейся пластине и забежал в поезд. «Вот те раз», — подумал Ухо. И снова вступил с собой в маленький разговор. «Хочу ли я умереть прямо сейчас? А точнее, имею ли я на это право? С одной стороны, мне было бы неплохо остаться в живых ещё хотя бы на недельку, чтобы послать в добрый путь Дразнилку с товарищами. В конце концов, я обязан защищать своих людей. Но Саша - тоже свой человек, и его тоже нужно защищать!» Голос разума кивнул в знак одобрения. «Эх, и без меня как-нибудь!» Ухо заскочил в вагон и тут же едва не оглох: двери за ним захлопнулись. — Да что с тобой не так?.. — спросил Саша, скорее растерянно, чем сердито. Ухо опёрся о стенку с высокомерной ухмылкой. — Детей одних отпускать нельзя. А то мало ли, ещё одну дырку в башке заработают. — Кто бы говорил, — фыркнул Саша. — От тебя не отделаешься. Держись за мной и не высовывайся. Пахло сыростью. Под ногами чавкала угольная пыль, размокшая от пара. С потолка светил ряд маленьких, вытянутых окошек. Двери, железные с колёсами, прямо как в стучащем холодильнике, преграждали путь и спереди, и сзади. Саша, видимо, выбрал ту, к которой вело больше всего следов. Колесо поддалось, с щелчком дверь отворилась. За ней оказалось темно. Они осторожно переступили порог, оглядываясь и пытаясь нащупать стены. И тут Ухо заметил, что полоска света за ним начала медленно таять. Он бросился к двери, чтобы остановить, но не успел: дверь захлопнулась, комнатушка зажглась тусклым красным светом, потолок пронзительно запищал. Что-то зашипело и ударило по бокам: вода. Вода атаковала их со всех сторон, залезая в глаза и уши, едва не сбивая с ног! И исчезла. Потолок продолжал пищать. «Всё?» Будто в ответ со всех сторон подуло тяжелой колючей пылью, которая странно, как-то по-химически пахла, от неё защипало глаза. Снова — удар воды, будто злее прежнего, и сразу же — ветер, густой, горячий, плотный. Потолок пищать прекратил. Перепуганный, Ухо кинулся к двери и потянул за колесо: с ходу у него ничего не вышло, Саша отпихнул его, открыл дверь нараспашку, и они оба кубарем вывалились за порог. В этом вагоне окон не было. Его стены плотно-плотно облепили бумажки, ими же был усыпан пол. На каждой бумажке была картинка, детальная, прямо как Сашина, с Одноглазым. Картинки, лежащие на полу, были помечены красными крестами. На них чего только не было: обложки книжек, какие-то непонятные устройства, статуи, одежда… И над каждым предметом — длиннющий номер. — Это что такое? — Я откуда знаю, — огрызнулся Саша, с опаской оглядываясь по сторонам. Он морщился, по лицу текли слёзы. Видимо, израненной коже не очень-то понравилась вода и щипучий порошок. Они начали идти. Ухо ощупал лицо и руки. Они теперь были до противного сухие, но очень чистые. И одежда. И сандалии. От крови, от грязи не осталось и следа. Только кое где между складками остались крупицы порошка, а на языке осела горечь. Саша остановился, разглядывая одну из картинок. Он нахмурился. На картинке сидел ребёнок лет семи с длинными, смолисто-чёрными волосами. Одет он был в пышное белое платье с высоким воротником. Руки его скрывались в вязанных рукавицах. — Не нравится она мне… Подозрительная какая-то! — Саша… — Что-то с ней не так. — Саша. — Сидит, пялится. Ещё и ухмылочка эта дурацкая… — Саша! — Ну чего?! — Да это же ты! Саша выпучил глаза. Посмотрел на Ухо. Потом на картинку. На Ухо. И снова на картинку. Затем на своё бледное отражение в лезвии меча. И снова на картинку. И снова на отражение. — Может ли такое быть, — рассудил Ухо, — что пока ты, надрываясь, искал Одноглазого, Одноглазый сам искал тебя? Саша усмехнулся, коротко и невесело. — Он вот-вот об этом пожалеет! Миновав коридор из сотен, а то и десятков сотен картинок, они наткнулись на ещё одну дверь с колесом. Переглянулись и оба невольно поёжились. — Снова мойка?.. — Никто не говорил, — начал Саша, чуток подрастерявший рвение, — что путь к мести будет лёгким! Они вошли в точно такую же тесную, тёмную комнатушку, но потолок пищать не начал. И воды не было. Видимо, поезд решил, что мыть людей нужно только на входе. В следующем вагоне по обе стороны их окружили широкие полки, затянутые сеточкой. Сквозь сеточку виднелись стопки аккуратно сложенной ткани, баночки и колбочки, тюбики, книги, украшения, металлические коробочки, такие же, как та, из Германии, обувь, иногда парами, а кое-где и поодиночке. Некоторые предметы подозрительно похожи были на картинки, перечёркнутые крестом. С потолка снова засветили окошки. Кое-где у стен стопками лежали деревянные ящики, и пустые, и заколоченные. В следующий вагон вела лёгкая двойная дверь. Он оказался почти что копией предыдущего, разве что барахло на полках было другое. Они миновали, наверное, полпути, когда пол мелко-мелко задрожал. — Поезд лететь готовится. Сам видишь, нет тут Одноглазого! Не в ту сторону пошли. Точно не хочешь смотаться, пока есть время?.. Ухо указал на дверь, затесавшуюся среди полок. — Тебе нужно, ты и сматывайся. Послышался приглушенный «Ба-бах!» Это захлопнулась входная дверь в соседнем вагоне. И тяжелые шаги застучали в их сторону. Саша вскочил в боевую стойку, Ухо нырнул за ящик. Дверное окошко заслонил громоздкий силуэт. Шаги застучали отчётливее. Из прохода показалась длиннющая голова, сияющая бронзой, толстые губы и огромный, широко раскрытый глаз. Два взгляда встретились. Саша тихо, тяжело дышал, решаясь. И Одноглазый, кажется, тоже не знал, что делать. Секунда растянулась на часы. Ухо не мог отделаться от смутного подозрения, оно съедало его изнутри: что-то тут не так. Что-то они упустили… Капюшон у Одноглазого… был целый. Саша бросился вперёд, метаясь зигзагом, оттолкнулся от полки и напрыгнул на врага, целясь мечом прямо в глаз, но бронзовая голова повернулась, послышался пронзительный звон металла. Меч застрял в виске у Одноглазого, а Саша повис, цепляясь за рукоять. Голова Одноглазого начала вращаться вокруг своей оси, а Саша залетал по вагону, через сетку распинывая банки и коробки. Одноглазый отчаянно пытался разглядеть, кто ж это его атаковал, но атакующий почему-то то и дело скрывался из виду. — Обмен, — донеслось откуда-то гулким, до странного ровным голосом: толстые губы оставались неподвижными. — Ваша цена. Послышался ещё один «Ба-бах!» и новые ноги застучали по вагону. Одноглазый топнул и вошедшие один за другим протиснулись в проход. Теперь рядом стояло четверо стражей. Все четверо — со спущенными капюшонами. Каждый — без шеи, с одним глазом. Сашкино лицо побелело от ужаса. Он упёрся ногами в бок Одноглазого, выдернул меч и отпрыгнул, пытаясь сбежать, но Одноглазый схватил его за руку. Все четыре глаза следили за Сашкой, двигаясь в унисон, пока он пинался и дёргался, тщетно пытаясь освободиться. Другой рукой страж взял его за плечо, со спокойным любопытством, будто разглядывая жука. Он, наверное, рассудил, что вот эта конечность, сжимающая острую штуковину, доставит ему больше всего неприятностей. И начал тянуть. Саша закричал от боли, этим криком заполнилось всё, и всё из-за него утихло, его кожа лопнула и начала расходиться, рука удлинилась, когда из-под слоя мышц и чего-то желтоватого выглянула кость. Ухо прижался к ящику спиной, затаил дыхание и прихлопнул рот ладонью, раздался кислый запах крови, сердце заколотилось, воздух потяжелел, прижал его к месту, не дал шевелиться, не дал думать, и тут звон в ушах пробил другой звон, короткий и близкий: что-то упало. Предчувствуя ответ, Ухо медленно поднял голову. И понял, что его вот-вот стошнит. У его ног лежала оторванная рука, по-прежнему сжимающая меч. Собрав в кулак остаток воли, он заставил себя снова взглянуть на Сашу. Тот по-прежнему кричал, надрываясь. Страж схватил его за голову, собираясь закончить начатое. Тот же образ всплыл перед глазами: огромная кисть сжала голову женщины. И повернула до хруста. А потом ещё, и ещё дальше… Отдёрнула. Оторвала. Отбросила. Ухо задышал быстро и беспорядочно, он не знал, что делать, он не знал, может ли сделать хоть что-нибудь, в голове закрутилось: «Не надо… не надо, пожалуйста! Пожалуйста, прекратите!» И вдруг… — Стой, — раздался голос, гулкий, до странного ровный. Одноглазый остановился. Другой страж вышел вперёд, взял Сашу за целую руку. Поднял на всеобщее обозрение и приказал: — Считай. — Четыре, — ответил Одноглазый не разжимая губ. — Четыре, — согласились другие стражи. Одноглазый прижал ладонь к Сашиной шее. Крик тут же утих. В вагоне повисла мёртвая тишина. И в этой тишине стало заметно, как что-то шумит на полке. Металлически шарик покатился по дереву и остановился, упёршись в сетку: поезд тронулся. Одноглазый перевалил Сашу через плечо, как мешок с углём, и потащил за дверь. Его товарищи обернулись и хотели последовать за ним. Ухо почувствовал облегчение, и в то же время нарастающую панику: «Я в безопасности. А с ним-то что?» Он сильнее прижался спиной к ящику. И тут же сердце подскочило в испуге: ошибка. Большая ошибка. Ящик, пустой и лёгкий, повалился назад и ударился о полку. Стражи развернули головы и увидели, точно увидели постороннего, чья рыжая физиономия теперь явно выглядывала из укрытия. Они ударили ногами по полу, вызывая подмогу. Ухо бросился прочь, но в другом конце вагона отворилась дверь и ещё трое стражей двинулись ему навстречу. Он оглянулся, ища путь к спасению. Дверь. Выход из поезда. Ухо приложил руку к светящейся пластине. Пластина мерзко пискнула в знак протеста. «Да ладно!» Он приложил ладонь снова, и снова, и снова. «Что не так?!» Со злости он начал колотить пластину, а та с новой силой запищала. «Я же… Я всё сделал, прямо как…» Ухо замер. «Прямо как Саша». Страж потянулся, чтобы схватить его, но Ухо увернулся, упал на колени, подобрал оторванную руку, отскочил в сторону, вырвал меч из мёртвых пальцев и приложил к пластине Сашину ладонь. Двери разъехались, Ухо вывалился на свежий воздух и побежал, слыша за собой всё те же смертельно тяжелые шаги. Поезд бежал со скоростью верблюжьего галопа, но с каждой секундой всё ускорялся. Ухо перекинул ногу через перила. По телу пробежала дрожь. «Будет больно». «Больнее, чем ходить с оторванной башкой?» — упрекнул голос разума. Ухо обернулся: страж стоял у него за спиной. «И то верно». Он сиганул с поезда и закрыл глаза, готовясь к удару… Но что-то остановило. Дёрнуло. Он повис в воздухе, едва не касаясь подошвами сандалий рыжего песка, поезд мчал со всей дури, стучали и громыхали колёса. И тут он отчего-то начал подниматься вверх. Ухо очухался и понял, что Страж схватил его за шкирку и теперь вытягивает. Поезд зашипел, готовясь ко взлёту, из-под колёс вырвались языки синего пламени. Ухо в отчаянии замахнулся мечом и попал по металлической руке, та скромно звякнула в ответ и продолжила тянуть всё выше. — Да что б тебя! Он стукнул ещё раз. И тогда до него дошло. Лёгким движением Ухо рассёк ткань майки и начал падать. Две мысли промелькнули одна за другой: «Свобода!» и «О нет…»